Друг отца. Плата за свободу - Катя Кекс

Смотрит на меня. Ждёт.

Я сажусь рядом на краешек кровати. Смотрю на свои руки.

— Как спалось? — спрашиваю, потому что надо что-то сказать.

— Плохо. Постоянно просыпался. Боялся, что ты уйдёшь, — его голос низкий, спокойный.

Я поднимаю голову.

— Я здесь.

— Вижу.

Молчим. Я чувствую тепло его тела через рубашку. Слышу его дыхание. Моё уже сбивается.

Он не торопит. Не спрашивает. Просто смотрит и ждёт.

— Я не знаю, что со мной происходит, — слова выходят сами, я не успеваю их обдумать. — Я запуталась.

Молотов не перебивает.

— Я не хочу от тебя убегать, — продолжаю. — Не хочу делать вид, что хочу этого, потому что закрыться — это логично, потому что изначально я хотела лишь этого... но я боюсь.

— Чего?

Я сжимаю край рубашки.

— Что если я скажу... то, что ты хочешь услышать... я потеряю себя. Словно сдамся, перестану бороться... И ты победишь.

Он молчит. Потом берёт мою руку. Переплетает пальцы.

— А ты не хочешь, чтобы я победил? Хочешь сама? Сама решить с кем, когда и сколько? Ты уже моя, Ангелина, — говорит тихо. — Но не потому, что я тебя купил. Потому что ты сама выбрала остаться.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы.

— А если я уйду?

— Не уйдёшь.

— Откуда ты знаешь?

Он усмехается. Качает головой.

— Ты в моей рубашке. Ты спала в моей постели. Ты смотрела на меня, когда думала, что я спал.

Я краснею.

— Ты не спал?

— Я сплю чутко.

Он отпускает мою руку. Встаёт.

— Я хочу съездить к маме, — говорю Молотову в спину.

Он оборачивается.

— Мне нужно поговорить с ней. Разобраться в себе.

— Хорошо, — кивает. — Я отвезу.

— Нет, — я качаю головой. — Я хочу одна.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Водитель отвезёт.

— Спасибо.

— Не за что.

Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Он стоит посреди спальни, смотрит на меня. В глазах не контроль, не напряжение — бесконечное терпение.

Я выхожу.

После завтрака, на котором я всё ещё чувствую себя скованной и неспособной расслабиться под его взглядом, еду к маме, смотрю в окно.

Город проносится мимо — дома, деревья, машины. Обычная жизнь. Люди, которые не знают, что я продала себя, чтобы спасти семью. Не знают, что я сплю с человеком, который меня купил. Не знают, что я больше не хочу уходить, потому что этот человек... мне стал дорог?

Водитель молчит. Я молчу.

Мы останавливаемся у реабилитационного центра. Я выхожу. Иду по знакомому коридору.

Мама сидит в кресле у окна.

Увидела меня — заулыбалась. Приподнялась. Обняла. Крепко, уже руками, хоть левая ещё слабая.

— Геля, — она отстраняется, заглядывает в глаза. — Что случилось?

— Ничего, мам. Просто соскучилась.

— Ты меня обманываешь, я вижу это по глазам.

Я опускаю взгляд. Она права.

— Рассказывай, — она садится, кивает на стул рядом.

Я сажусь. Молчу. Потом начинаю рассказывать.

Про Лену. Про предательство. Про то, как я ушла в другую спальню. Про три ночи в одиночестве. Про вчера — не всё, но мама понимает.

— Он сказал, что любит меня, — я смотрю на свои руки. — А я не ответила.

— Ты веришь ему?

— Я чувствую, что он говорит правду, он не стал бы бросаться такими словами, чтобы просто взять меня. Это точно от души.

— А ты хотела ответить ему?

— Хотела, но что-то внутри меня тормозило, я сама себя тормозила, я не могу ему этого сказать...

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Того, кем я стану после того, как признаю, — я сжимаю пальцы. — Если скажу — значит, сдамся. А он окончательно победит.

Мама молчит. Берёт мою руку.

— Геля, — говорит тихо. — Ты уже любишь, но изо всех сил стараешься это отрицать.

Возвращаюсь по тропинке к выходу из парка, внутри — умиротворение, словно принятое решение дало мне сил.

Не буду больше бегать. Буду просто жить. А если мне так захочется уйти — то здесь тоже не буду себе противиться.

Сердце тут же отзывается: «Не захочется».

Я улыбаюсь своим мыслям. Фонари зажигаются, разливая тёплый жёлтый свет по брусчатке. Парк пустынный, тихий, только где-то вдалеке лает собака и смеются дети.

Я не знаю, когда это случилось. Когда я перестала бояться. Когда перестала ждать подвоха. Когда перестала думать о контракте, о сроках, о том, что он купил меня, а я продалась.

Просто однажды утром я проснулась в его объятиях и поняла: мне хорошо. Не «терпимо», не «приемлемо», не «лучше, чем раньше». А просто — хорошо. Спокойно. Тепло.

Я не говорю ему об этом. Не могу. Слова застревают в горле, потому что, если я скажу «я люблю тебя» — значит, окончательно сдамся. А меня всю жизнь учили, что сдаваться — это слабость.

Но мама права. Любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая.

Я поднимаю глаза от камня и вижу его.

Юрий идёт навстречу по тропинке — в чёрном пальто, без шапки, лицо обеспокоенное, напряжённое. Он смотрит вперёд, вглядывается в темноту парка.

— Ангелина! — окликает, когда видит меня.

Я ускоряю шаг. Он тоже.

— Слава богу, — выдыхает, подходя ближе. — Водитель сказал, ты ушла в парк и не возвращаешься. Я подумал...

— Что я сбежала? — заканчиваю за него.

Он не отвечает. Только смотрит, и в его глазах столько всего, что у меня перехватывает дыхание. Страх. Облегчение. Любовь.

— Нет, — говорю я тихо. — Я не сбежала.

Он подходит вплотную. Берёт моё лицо в ладони — пальцы холодные, но я чувствую только тепло.

— Я испугался, — говорит он. — Очень.

— Прости, — шепчу. — Я не подумала, что ты будешь волноваться.

Он обнимает меня. Крепко прижимает к себе, утыкается носом в мои волосы. Я чувствую, как бьётся его сердце — слишком быстро, как будто он бежал.

Я принимаю его объятия. Прижимаюсь щекой к его груди. Слушаю, как сердце постепенно успокаивается. Всё встаёт на свои места: он со мной, рядом, мне спокойно, хорошо.

Пусть этот договор горит ярким пламенем. Я больше не хочу о нём вспоминать.

Мы возвращаемся к машине в обнимку, как влюблённая парочка, как обычные муж и жена, которые просто гуляли по парку и встретились у выхода. Я замечаю взгляды, которыми нас провожают прохожие: женщина с коляской улыбается, мужчина в деловом костюме отводит глаза, но в них нет осуждения, только интерес и словно одобрение.

Видимо, смотримся мы с Юрием вместе гармонично.

В машине мой муж не отпускает мою руку.

Молчим. Я смотрю на наши переплетённые пальцы — его крупные, тёплые, мои — маленькие, почти