В сети с мажором - Маша Демина

Он гримасничает и отмахивается, будто я мешаю ему смотреть в этот долбаный телефон.

— Сбавь обороты…

— Я не хочу ничего сбавлять! — кричу в сердцах. — Я и так никогда и никуда не хожу.

— На прошлой неделе вы с матерью были в ресторане, а после ходили в кино, — бросает он спокойно как само собой разумеющееся.

— О, да! На закрытый показ и в сопровождении кучи твоих дуболомов! Ресторан тоже был снят для нас двоих с мамой, я живу, как в каком-то черно-белом кино! Мне скучно, папа! Я хочу хоть немного свободы, хочу общаться со сверстниками, глядя им в глаза! У меня даже друзей нет, кроме Полины! И с той мне нельзя видеться, потому что меня не выпускают из дома!

— Это вынужденная мера безопасности, — сухо отвечает он, все так же хмуро листая что-то в телефоне.

— Это шизофрения, папа! И абьюз! Я давно не ребенок! У меня должны быть свои личные границы!

Реакция отца отправляет меня в нокаут: короткий недоуменный смешок. Возможно, он даже был адресован не мне, а его гребаному телефону.

Дыши, Ники, умоляю тебя, дыши! Иначе он точно тебя никуда не отпустит.

Сжав кулаки, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать истерить и крушить все вокруг, и пробую еще раз:

— Пап, прошу тебя, я ведь заслужила. Хотя бы на пару часиков, можешь даже отправить со мной одного дуболома, я согласна уже и так. — Я подхожу ближе к обеденному столу, стискивая пальцами высокую спинку деревянного стула. — Но охрана не обязательна, ты ведь знаешь, Сафитовы приличная семья, и их участок тоже охраняется, ничего не случится! Папочка, ну пожалуйста!

— Сафитовы приличная семья, но на выходные они улетают в Эмираты, и я сомневаюсь, что их девятнадцатилетняя дочь сможет соблюсти все приличия. — Отец откладывает телефон и поднимает на меня жесткий взгляд. — Детей нельзя оставлять без контроля. История стара как мир, Николетта. Я не собираюсь рисковать своей репутацией и твоей безопасностью в том числе.

— Мы не дети, нам уже есть восемнадцать!

— Тебе только будет восемнадцать, в следующем месяце. — Отец поджимает губы, но вдруг вскидывает указательный палец. — Хотя ты, пожалуй, права. Раз чувствуешь себя взрослой, мне стоит вплотную заняться поиском жениха для тебя.

И тут я отшатываюсь на два шага назад, будто получаю удар под дых. Нет, нет, нет… Я не хочу!

Мотаю головой, чувствуя, как кровь отливает от лица. Потому что я знаю: отец только ждет повода, и единственное, что его заставляет тянуть время, — моя мама.

Отец поднимается из-за стола, зачесывая свои и так идеально уложенные с проседью волосы назад. Движение совсем незначительное, но это явный сигнал о том, что я его вывела. Потому что дальше он отточенными движениями повторно перекручивает запонки на белых накрахмаленных манжетах, а потом снова поднимает на меня взгляд, и этот взгляд равносилен крику или удару ремнем, он предупреждает, чтобы я прикусила язык.

— Ты не оставляешь мне выбора, дорогая, — холодно бросает он и, сняв со спинки стула темно-синий пиджак, накидывает его на себя. — В последнее время ты становишься слишком… требовательной. Личные границы? Считаешь меня за идиота?

Я быстро-быстро мотаю головой, пятясь назад, когда отец делает шаг ко мне. И в следующее мгновение мой подбородок попадает в твердую хватку его пальцев. Я теряю сдавленный вздох, когда отец чуть приподнимает мое лицо и нависает над ним со строгим:

— Я не для того оберегал тебя восемнадцать лет, Николетта, чтобы в конечном счете отдать, как б/у товар из-за того, что не углядел за твоими гормонами.

Я вырываюсь и отшатываюсь, задыхаясь от его грубых слов. Они будто кислота, брызнувшая на кожу, жжет, причиняет боль.

— Савелий, — встревает мать, появившаяся словно из ниоткуда. Не знаю, мне кажется, я ничего не вижу, кроме подавляющего взгляда отца. — Ей не обязательно это слушать. Пожалуйста, — одергивает она его, но поздно, я все поняла. Я всего лишь проект, который он взращивал для своих будущих перспектив, наплевав на мои чувства, желания и потребности.

Меня трясет от обиды и злости, горло сковало спазмом, а глаза застилает горячая пелена, но я с психом смахиваю ненужные слезы.

— Нет, пусть говорит, мама, — вырывается из меня с надрывом. — Вы растили меня, как свинью на убой, верно?