Вернуть свое - Мария Зайцева

Им-то это за что?

Мальчику этому, красивому, веселому, умненькому?

За что ему это? Мало пострадал?

Злость я маскировала излишне деловитым поведением. Прибиралась на кухне, осматривала дом, запасы, прикидывая, на сколько их хватит.

Потом погнала Сандра мыться и спать.

Потом покормила кашкой из пакетика полупроснувшегося Саву.

Он почмокал, пообнимался со мной, сходил на горшок и снова уснул. Боже, чудо, а не ребенок.

И, чем больше я возилась с детьми Симонова, тем больше злилась на него самого. Такие мальчики у него чудесные!

А он…

Придет, я не буду молчать!

Все выскажу!

Кажется, именно эти мысли в моей голове и крутились, когда дверь открылась, и на пороге появился Симонов.

Симонов выглядел, как обычно. То есть, офигенно, брутально и спокойно.

Именно это меня и вывело из себя окончательно.

Я едва на ногах держалась от переживаний и злости, а он, судя по лицу, был в полном порядке!

Его ребенок прошел все круги ада, а этот эгоист стоял тут, смотрел на меня своим привычно нечитаемым взглядом, и, кажется, никаких угрызений совести не испытывал даже!

Я задохнулась от злобы и потеряла все слова, которые хотела ему сказать.

Потому подошла и просто изо всей силы ударила по щеке!

Так, что ладонь отнялась!

Симонов, похоже, не ожидая от меня подобного, только удивленно поднял брови. А я, обрадовавшись, что сумела хоть чем-то его поколебать, ударила еще раз, уже другой ладонью.

Симонов удивился еще больше.

Так, в удивлении, шагнул ко мне, и не подумавшей отстраниться, а, наоборот, собравшейся так, словно кинуться на него планировала и покусать! Как маленькая, но отчаянно сумасшедшая собачонка серьезного бойцовского пса.

Я бы его, наверно, еще раз ударила, но не успела.

Симонов молча подхватил меня за талию, поднял, прижал к себе, полностью обездвиживая и фиксируя в том положении, что ему требовалось.

И закрыл мой рот грубым поцелуем.

Я, в своей ярости, настолько не ожидала этого, настолько обезумела, что не поняла даже сразу, что происходит!

Дергалась всем телом, словно зверек, попавший в силок, мычала гневно, не желая позволять себя целовать. Попыталась укусить за губу.

В ответ меня сжали еще сильнее, так, что дыхание перехватило.

И, зафиксировав одной рукой по талии, а второй — за затылок, продолжили насиловать мой рот жестким поцелуем.

Наша борьба, верней, с моей стороны борьба, а со стороны Симонова — захват чужой территории, происходила в полной тишине.

Потому что я, несмотря на злость, ярость и ужас, уже пробивающийся через первые две эмоции, помнила, что в доме спали дети.

И последнее, чего хотелось, это чтоб они, ко всему сегодня пережитому, еще и отца увидели в таком состоянии.

А Симонов, похоже, ни о чем не думал.

Он сделал несколько шагов со мной на руках, прижал к стене, не прерывая поцелуя, подкинул выше, так, чтоб удобней было держать меня, брыкающуюся и пытающуюся его оттолкнуть.

Я била его по плечам, по шее, но все мои попытки были бесполезными и глупыми.

Он не останавливался!

И до ужаса в сердце, категорически, не обращал внимания на мое сопротивление!

Я с ужасом поняла, что он запросто меня тут сейчас трахнет! Прямо у стеночки! Прямо вот так!

Он явно не в себе!

И я ничего не смогу сделать, никак не смогу помешать!

Это открытие меня до такой степени парализовало, что сопротивляться сил не осталось.

Руки вяло соскользнули с напряженных плеч, еще чуть-чуть — и я бы сознание потеряла.

А Симонов, увлеченный процессом, не останавливался. Тихо, повелительно рычал мне в губы, заставляя принять его напор, ответить ему.

И я, одновременно теряясь и сходя с ума от ужаса ситуации, перестала противиться.

Он был груб. Так держал, так сжимал…

Целовал, эгоистично забирая себе все, что хотел. И мое разрешение ему не требовалось!

Стена за спиной была холодной. Моя футболка задралась, и горячие жесткие ладони уже пару раз проехались по голой коже, оставляя вполне ощутимые огненные следы.

Губы Симонова были сухими и настойчивыми. Он даже не целовал, он брал меня, полноценно сексом занимался!

А я позволяла, не замечая даже, что слезы по щекам текли.

Симонов тоже не замечал.

А вот то, что я перестала его кусать и сопротивляться, заметил. Правда, не остановился, а просто… В какой-то момент его напор стал мягче, а поцелуй чувственней. Уже без дикого первобытного безумия, а даже… С лаской?

Наверно, если бы он меня так с самого начала поцеловал, я бы…

Уплыла.

Он умел целовать, умел.

Меня до него целовали, пару раз, но… Не так.

И я понятия не имела, что от поцелуя может так сильно закружиться голова, а все внутри превратится в горячий тягучий кисель.

Я вообще ни о чем понятия не имела!

Как и о том, что от насилия можно получить… удовольствие…

Хотя, вот уже пару минут это не было насилием.

Меня не принуждали, а просто придерживали, направляли. Управляли.

А я…

Я не хотела, честно!

Не хотела…

Каким образом мы оказались на диване, я не помнила совершенно. Кажется, вздохнула разочек, когда мне Симонов это позволил сделать, отвлекшись на прикусывание моей шеи и раздирание ворота футболки, и вот мы уже в горизонтальной плоскости!

Я распластана под тяжеленным телом Симонова, и ситуация из жуткой стала просто катастрофической.

Симонов легко стащил с меня основательно измученную футболку, дернул рубашку с себя, пуговицы дробью поскакали по всей гостиной!

За эти микросекунды я успела немного прийти в сознание и даже уперлась ладонями в его каменные плечи, но тут Симонов полностью накрыл меня собой, и шок от ощущения его горячей кожи на своей коже выбил все остальные ужасы, которыми полнилась моя дурная летящая голова.

Он меня плавил собой, словно горячий нож — податливое масло!

Раны мне наносил!

И боль от этих ран, от этих прикосновений, была неожиданно сладкой.

Я уже смирилась с тем, что первый мой раз будет именно таким. Жестким, безумным. Травматичным.

И просто позволила этому происходить,