Вернуть свое - Мария Зайцева

Симонов, жадно трогая меня везде, куснул за шею, спустился ниже, потом поднялся обратно к лицу, лизнул, широко и жарко, скулу… И замер.

И я замерла.

А когда он приподнялся на локтях, внимательно всматриваясь в мое лицо, сумела освободить руки и закрыла глаза ладонями.

Почувствовала, как Симонов встал, полностью отпуская меня, легла на бок и свернулась клубочком, подтянула колени к груди, да так и замерла, закрывшись, тихо всхлипывая от пережитого стресса.

И от облегчения, что ничего не случилось ужасного.

Потому что поняла уже, что Симонов не будет продолжать. Не будет настаивать на сексе, трогать меня, целовать. Принуждать.

В этот момент я не понимала, каким образом все так закончилось, просто радовалась этому.

Губы распухли, щеки горели, кожа моя, тоже подвергшаяся безжалостной атаке, пылала.

А я рыдала от облегчения.

Дернулась, когда что-то упало на меня сверху, но это оказался пушистый плед.

Симонов укрыл меня им, а сам уселся на корточках перед диваном, вглядываясь в мое зареванное лицо.

— Настя… — голос его был хриплым и спокойным.

Невыносимо спокойным!

Ужасный человек! Ужасный! Монстр!

Мне снова захотелось его ударить, но как-то вяло. Наверно, всю энергию высосал из меня, гад!

Ее и без того не было практически!

— Настя, чаю принести тебе? Воды? Успокоительного?

Успокоительного? Ах ты, сволочь!

— Себе успокоительного накапай, — тихо рявкнула я сквозь закрывающие лицо ладони, — и брома заодно! Лошадиную дозу!

— Ого, — рассмеялся Симонов, и я замерла, тревожно прислушиваясь. Смеющийся Симонов — это что-то на инопланетном… — А ты — крепкий орешек.

— Зубы сломаешь, — огрызнулась я, потом отвернулась, — уходи. Или лучше… — тут я села, осененная новой идеей, — отвези меня домой. Вот. Хватит уже, понянчилась я.

— Не могу, Насть, — вздохнул Симонов, по-прежнему сидя перед диваном на корточках. Он был возмутительно полуголым и возмутительно сексуальным сейчас. Растрепавшиеся волосы, пятна от моих ладоней на щеках, прикушенная нижняя губа. Это я цапнула так, похоже. И поделом! Насильник какой, ты смотри-ка!

Сейчас Симонов на насильника не тянул, слишком спокойный, и взгляд чуть-чуть виноватый… Мне так показалось, по крайней мере.

Я смотрела на него, широкоплечего, сильного, красивого… И ловила себя на том, что, несмотря на происшедшее, не боялась его.

У того, что случилось, были какие-то причины, пусть и субъективные. И я хотела их услышать.

Хотела понять этого человека.

А уехать… Успею.

Не может он…

Сама уеду!

Когда решу.

Он меня не сможет удержать. Силой — не сможет. Верней, только силой и сможет. А ему этого не надо, похоже…

Наверно, именно в то мгновение, когда мы сидели друг напротив друга после неудавшегося насилия со стороны Симонова, и начало формироваться мое неправильное, безумное отношение к нему.

Зачатки моей душевной болезни под названием «любовь».

— Вкусно, — Симонов, только что прикончивший серьезных таких размеров кусок запеканки, потянулся к кружке с чаем.

— Лимон? — уточнила я, внутренне охреневая от себя.

После всего произошедшего, я его еще и кормлю!

Это что-то ненормальное…

— Да, — кивнул Симонов благосклонно.

Я нарезала лимон, поставила перед ним тарелочку.

Класть лимон в чай и размешивать ему сахар я точно не буду, облезет.

Сама села в стороне, на стульчик, и, стараясь не смотреть на так и не удосужившегося одеться Симонова, в который раз уже задумалась над тем, что вообще со мной происходит.

Почему я все еще здесь?

Хотя, этому были вполне логичные объяснения: несмотря на мои слова о том, что уже понянчилась и хватит, оставить просто так детей я не могла. Мой внутренний воспитатель, да и просто нормальный живой, в отличие от того же Симонова, человек был уверен, что с детьми надо хотя бы попрощаться перед уходом.

Сава может проснуться ночью, будет плакать…

А Сандр… С ним вообще следовало бы еще раз поговорить, меня тревожило его душевное состояние.

И просто так отпустить ситуацию не получалось, несмотря на хамское поведение их папаши. Дети-то в этом не виноваты!

К тому же, надо было еще и самому Симонову рассказать про Сандра. И заручиться хотя бы обещанием сводить ребенка к психологу! Потому что ненормально то, что сегодня произошло!

Но для того, чтоб начать разговор, требовались определенные условия. И расположение к диалогу.

А у Симонова — ни того, ни другого не наблюдалось изначально.

Набросился на меня, бессовестный.

Словно зверь дикий.

Искусал всю, зацеловал, залапал.

Тут у меня совершенно не к месту запульсировали измученные губы, с ними в унисон — щеки, и пришлось поспешно отворачиваться, чтоб спрятать все это безобразие.

Почему у меня такая реакция случилась, я даже думать не хотела. Страшно, если честно.

И на Симонова, сидящего в кресле, все еще полуголого, и все еще невероятно привлекательного, тоже смотреть было страшно.

Тем более, что он-то ничего не боялся. Пялился на меня так, что взгляд черный казался материальным.

Заставлял ежиться и покрываться неуместными мурашками.

— Может, объяснишь, что происходит? — именно этот взгляд и вынудил действовать. Напряженное молчание — это не для меня.

— Что именно объяснять, Настя? — Симонов отпил чая с лимоном, отставил чашку на стол, прикурил, выдохнул дым, став в этот момент похожим на огнедышащего дракона, хищного и опасного.

— А ты реально считаешь, что нечего? — нет, если он так продолжит, то диалога не будет! — Ты меня практически похитил сегодня! И потом подверг опасности своих детей. И тебе не жалко их, вообще? Ну я, понятно, человек посторонний… Но твои сыновья? Их не жаль? Ты в курсе, что Сандр сделал?

— В курсе, — кивнул Симонов, нисколько не впечатлившись моей отповедью, как сидел, окутанный клубами дыма, так и продолжил сидеть. Только глаза острее стали. И чернее. — Он все сделал правильно.

— А ты, прости, кого из него растишь? — Невозможный просто человек! Монстр какой-то! — Киллера? Маньяка? Душевнобольного завсегдатая психиатрички? Кого? Ты считаешь нормальным это?

— Я его готовлю к этой жизни так, как считаю нужным, — отрезал Симонов жестко, — ты не из нашего мира и нихрена не понимаешь. Если бы он сегодня не сделал того, что сделал… То вас бы уже не было в живых. Я уже ошибался так. Больше не будет ничего подобного.

— Слушай, я