Сопрано для Мафиози - Екатерина Ромеро

Я пою в полутьме, пока Анжело просто сидит напротив и смотрит на меня. Он курит и больше не пытается меня тронуть. А я боюсь остановиться, чтобы он не поменял своего решения.

Я пою без передышки три часа подряд, пока у меня не садится голос и, наконец, вместо чистого звучания из горла начинает вырываться хрип, но даже сейчас не останавливаюсь.

Пусть через боль, делая усилие, лишь бы этот опасный мужчина не ненавидел так сильно меня. Я не такая как Элиза, разве он не видит.

Я не ее копия, не ее подделка, и то, что Анжело нас сравнивает, делает лишь больнее. Из-за этого дурацкого сравнения он не видит настоящую меня. Он Элизу любил, а меня только и может что ненавидеть. К черту!

Последние слова песни я произношу уже сквозь слезы, потому что ощущение такое, словно я наглоталась лезвий, и теперь они дерут мне горло.

Больно, я никогда не пела без передышки, без продыху и лично для одного зрителя, который непонятно, то ли аплодировать мне хочет, то ли просто убить.

— Хватит, — произносит Анжело, но я не останавливаюсь, и тогда он поднимается и басит:

— Довольно!

Честно говоря, это уже даже не пение, а скорее, сломанная скрипка. Замолкаю и Анжело выходит. Не помню, как отключаюсь, понимая, что только что он забрал у меня последнее: мой голос. Просто потому, что я похожа на женщину, которую он ненавидит.

* * *

Она спала как принцесса, и во сне я не мог ненавидеть ее. Даже тогда, когда мне сообщили, что Лука вышел на связь. Что оказывается, он же догадался, что Белла пропала не просто так. Он все эти дни знает, что его дочь у меня, просто реакции никакой не было.

Он испугался, затаился, но все же потребовал дочь обратно. Это именно то, чего я и добивался от него: беспомощности, страха, ужаса.

Мне просто непонятно, почему Лука ссыт сам приехать сюда, это дико даже для нас.

Не похоже, чтобы Лук собирался бороться за свою дочь, собственная шкура ему дороже.

Мы же кардинально иначе относимся к семье, мы любого четвертуем за родного. Взять того же Брандо. Я его особо даже не знаю, но он мой кровный брат. Когда погиб мой близнец Фари, для нас это была трагедия. Я тогда еще сильнее надломился, терять брата страшно, а близнеца еще и очень больно. Словно умерла какая-то часть тебя, и ты больше никогда ее не восстановишь.

Та девочка, Бамби. Брандо приехал следом за ней, что значило одно: она очень ему не безразлична. Пабло дал добро на их брак, они повенчались и уехали. Хороший вариант за исключением того, что если вдруг эта Бамби передумает, казнить мы будем теперь уже самого Брандо.

Да, жестоко, но зато справедливо. Пабло всегда дает выбор, он никогда не загоняет в тупик, и я стараюсь на него равняться. Ведь это мой дядя создал империю, а мы с Вито ее подхватили.

Это Пабло стал королем, а мы уже стали его офицерами. Дядя расставил нас на свою шахматную доску, и меня все устраивало, а после случилась Элиза, и все пошло не так. Не по плану, я не женился, не завел детей. Не мог забыть ее, сколько бы женщин потом не попробовал.

Теперь же Белла у меня, и я волен делать с ней, что пожелаю. Хоть на части разрезать, хоть варить в кипящем масле. Вот только сути это не меняет: Лука обозначил свою позицию, у него была голая месть за все что я отобрал у него, и плевать он хотел на последствия. И это так странно, я все еще не могу этого принять и главное, я не знаю, что теперь делать с Беллой. Она не особо нужна собственному отцу, как оказалось. Он с радостью перекинул все долги на нее.

Завтра все решиться, Пабло уже отдал приказ. Эту девушку казнят, и все закончиться. Мы так поступаем только когда казнь ложится на одного человека, когда нельзя иначе, вот только я все равно сомневаюсь и понимаю, что не желаю Белле такой смерти.

Это все поспешно, мы слишком торопимся. Рано или поздно Лука отойдет от шока и поймет, что его дочь у меня, и я волен делать с ней все, и буду делать. Неужели ему может быть просто все равно на это.

Я чуть не трахнул Беллу там прямо на кровати. Она называла меня демоном, а я смотрел на нее пухлые губы, на зеленые глаза, и не мог оторвать взгляда. Ее грудь быстро вздымалась, и когда я прикоснулся к соску через ткань, у меня встал.

Возбуждение было настолько сильным, что разрывало меня изнутри.

Сам не знаю, как не набросился на нее. В таком состоянии Белла была легкой добычей.

Я отошел от нее, сел в кресло и приказал петь. Да ее пение меня отвлекало. И я она пела. Долго, пока я просто смотрел на нее. Белла пела до тех пор, пока ее голос не сел и я понял, что перестарался.

Она начала хрипеть, но все равно пела, и только когда я крикнул, замолчала. Я вышел из комнаты и оперся о стену.

Я не понимал себя. Я должен ее ненавидеть, должен презирать, тогда почему мне до одури нравится ее голос и не только голос.

Она вся мне нравится, и это было хуже, чем наваждение. Я просто захотел ее себе. Всю полностью.

А еще я понимал, что не могу пойти против слова Пабло. Если он сказал, что казнь будет завтра, значит, так оно и будет.

Я просыпаюсь от звука птиц. Как ни странно, здесь они тоже водятся. Одна птица бьется в окно, разбиваясь о стекло насмерть. Это страшная примета, мне как-то говорили, и я запомнила. Что сулит мне она сегодня, не знаю.

Франчески нет, она то ли заболела, то ли у нее выходной. Я остаюсь без завтрака, но и выйти не решаюсь. Я просто жду непонятно чего, что-то сегодня случится.

Выглядываю в окно замка. Там что-то носят, что-то стоят, наверное, мой эшафот.

Было бы смешно, если бы не было так страшно.

Анжело вчера говорил про казнь, а тянуть с этим они не любят.

Стук в дверь, входит София. У нее в руках поднос.

— Франчески сегодня не будет, я подумала, ты проголодалась.

— Спасибо, ай…

Отвечаю,