Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

Я ткнула карандашом в эскиз.

— Я бы упростила входную группу. Сейчас она визуально слишком тяжёлая. Здесь можно убрать этот массивный портал и сделать более лёгкий навес на скрытых опорах. Тогда дом не будет давить с первой точки обзора.

— Дальше.

— Второй этаж я бы частично обшила деревом, чтобы убрать ощущение “каменной коробки”. И добавила бы асимметрию по окнам — не хаотично, а чтобы работала на внутреннюю функцию. Сейчас фасад красивый, но без характера.

Он молчал.

Слушал.

Я чувствовала его близость всем телом и от этого злилась на себя ещё сильнее. Почему я вообще замечаю, как близко его плечо? Почему мне не всё равно, что он видит, как у меня подрагивают ресницы?

— Здесь, — я перевернула лист, — можно раскрыть угол остеклением и продлить террасу. Тогда изнутри будет ощущение леса, а не только вида на участок. Дом должен разговаривать с местом, а не спорить с ним.

Тишина.

Я рискнула поднять глаза.

Он смотрел не на лист.

На меня.

Так пристально, что внутри всё качнулось.

— Кто вам это говорил? — спросил он.

— Что?

— Про дом, который разговаривает с местом.

— Никто. Я сама так думаю.

— Хорошо думаете.

Это прозвучало без улыбки. Без похвалы ради вежливости. Серьёзно.

И именно поэтому ударило сильнее.

Он выпрямился, взял эскизы, просмотрел ещё раз уже молча.

— Вика.

— Да, Артём Сергеевич?

— Оставьте Еву сегодня у нас до конца дня. И дайте ей доступ к материалам по “Соснам”.

— Хорошо.

Он повернулся ко мне:

— Завтра покажете доработанную концепцию. Если не испугаетесь объёма.

Я вскинула подбородок.

— Не испугаюсь.

— Увидим.

Он ушёл.

А я ещё секунды три сидела неподвижно, глядя в пустоту.

Потом Вика плюхнулась на край соседнего стола и присвистнула.

— Ну ты даёшь.

— Что?

— Он редко так цепляется за новичков.

— В смысле “цепляется”?

— В рабочем, Ланская, в рабочем, — расхохоталась она. — Не красней. Хотя, знаешь… тебе идёт.

Я отвернулась к окну, но было поздно — щеки уже горели.

Весь день пролетел в каком-то лихорадочном тумане. Мне приносили документы, ссылки, старые визуализации, я сверялась, чертила, исправляла, спорила сама с собой, снова переделывала. Несколько раз Артём проходил через отдел, и каждый раз я чувствовала это кожей прежде, чем слышала его голос.

Он ни разу больше не обратился ко мне напрямую.

Но каждый раз замечал.

Иногда мне казалось, что это я придумала. Что нельзя физически чувствовать чужой взгляд, если человек даже не касается тебя. Но я чувствовала. И от этого с каждой минутой становилось всё труднее держать лицо спокойным.

К шести вечера отдел начал пустеть. Кто-то прощался, кто-то спешил на встречи, кто-то устало ругался из-за сорванных сроков. Я осталась за столом одна из последних. Глаза уже болели от экрана и мелких правок, поясница ныла, а в желудке тянуло от голода — с утра я выпила только кофе и съела яблоко на бегу.

— Ты домой вообще собираешься? — спросила Вика, надевая пальто.

— Ещё полчаса.

— Если свалишься в обморок, я тебя не понесу. Ты, конечно, миниатюрная, но я не мать Тереза.

— Спасибо за заботу.

— Я серьёзно. У нас тут любят работать на износ, но трупы в офисе не приветствуются.

Она ушла, а я осталась.

В здании стало тише. Вечер всегда делает большие офисы странными. Днём они живые, шумные, с бесконечным движением, а после семи превращаются в стеклянные аквариумы, где слышно, как звенит собственная усталость.

Я закончила очередной блок и только тогда позволила себе откинуться на спинку кресла.

Чёрт.

Как же я устала.

И именно в эту секунду в животе так громко заурчало, что я чуть не рассмеялась.

— Проблемы?

Я дёрнулась.

Он стоял в дверях отдела, сняв пиджак и ослабив галстук. В одной руке — телефон, в другой — ключи от машины. Вид у него был такой, будто и у него день был не легче моего. Только ему это почему-то шло. Мужчины вроде него даже усталость носят красиво.

— Нет, — соврала я.

Он вскинул бровь.

— Ваш желудок думает иначе.

Господи.

Я готова была провалиться сквозь пол.

— Простите.

— За что? За биологию?

Я смущённо убрала волосы за ухо.

— Я просто немного заработалась.

— Немного — это когда забываешь про чай. А когда сидишь в пустом офисе в девятом часу голодная и бледная — это уже глупость.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он жестом остановил.

— Собирайтесь.

— Зачем?

— Есть.

Я моргнула.

— Что?

— Вы не оглохли, Ева. Собирайтесь. Я не собираюсь потом объяснять вашему университету, почему их лучшая практикантка умерла от энтузиазма в моей компании.

— Я могу сама…

— Можете. Но сейчас идёте со мной.

Это было сказано не грубо.

Просто так, будто отказа не существует.

И что-то во мне — самое упрямое, самое разумное — должно было встать на дыбы. Сказать, что я не маленькая. Что не поеду ужинать с мужчиной, которого знаю несколько часов. Что это неправильно, странно, опасно, в конце концов.

Но вместо этого я почему-то молча закрыла ноутбук.

Я всю дорогу до лифта убеждала себя, что это ничего не значит.

Ну правда. Человек просто пожалел голодную студентку. Нормальный человеческий жест. Не роман. Не флирт. Не начало красивой катастрофы. Просто ужин. Просто поздний вечер. Просто мужчина, рядом с которым у меня по непонятной причине слишком громко бьётся сердце.

— Вы всегда такая молчаливая? — спросил Артём, когда створки лифта сомкнулись.

— Нет.

— Уже обнадёживает.

Я крепче сжала ремень сумки.

— Я думаю.

— Обо мне?

Я вскинула глаза так резко, что едва не прикусила язык.

Он смотрел прямо перед собой, но в голосе скользнула тень насмешки.

— О том, — быстро ответила я, — что поздний ужин с руководителем практики может выглядеть странно.

Теперь он повернулся ко мне.

— А мы едем не как руководитель и практикантка.

— А как?

Лифт мягко поехал вниз.

— Как два голодных человека.

На это мне нечего было сказать.

На парковке было холодно, пахло снегом и бензином. Я поёжилась, застёгивая плащ до подбородка. Артём нажал кнопку на ключе, и чуть поодаль мигнули фары тёмного автомобиля.

Конечно, дорогого. Глупо было ожидать от него старенький седан с пледом на заднем сиденье.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

— Прошу.

— Не стоило.

— Стоило.

Я села, стараясь не думать о том, как легко он всё делает. Без показной галантности, без театра, без “посмотрите, какой я мужчина”. Просто открыл дверь — и всё. Как будто так и должно быть.

В