Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— Спасибо, — сказала я, собирая сумку.

— За что именно? — спросил он.

— За ужин. За то, что подвезли. За то, что сегодня… не дали мне провалиться.

Я улыбнулась, имея в виду и утреннюю лестницу, и этот странный день целиком.

Он не улыбнулся в ответ.

Смотрел.

Слишком внимательно.

— Вы всё ещё думаете, что я сделал это из вежливости?

Сердце ударило в горло.

— А разве нет?

Пауза.

Такая короткая и такая длинная одновременно.

— Идите домой, Ева.

У меня вспыхнули щёки.

Не от обиды. От того, как много прозвучало в этих четырёх словах и как мало он всё-таки сказал.

Я вышла из машины, закрыла дверь и почти бегом направилась к подъезду, чувствуя его взгляд между лопаток. Только у самой двери не выдержала — обернулась.

Машина всё ещё стояла.

Он не уехал.

И почему-то от этого у меня задрожали колени.

Дома было темно и холодно. Мама была на ночном дежурстве в школе — перед проверкой они вечно готовили какие-то отчёты, мероприятия, стенды, и я уже давно перестала удивляться тому, что учителя работают больше, чем живут. Я включила свет в коридоре, скинула сапоги и прислонилась спиной к двери.

Тишина.

Только моё сердце стучит так, будто я пробежала марафон.

— Господи, — шепнула я в пустоту. — Что это было?

Никто, конечно, не ответил.

Я прошла на кухню, машинально включила чайник, потом поняла, что только что пила чай, и выключила. Поймала своё отражение в тёмном окне и замерла.

У меня были совершенно дурацкие глаза.

Светящиеся.

Такими смотрят на фейерверк, на море впервые, на письмо, которого слишком долго ждали.

Только не на мужчину, которого знаешь один день.

— Возьми себя в руки, Ева, — сказала я отражению.

Отражение не послушалось.

Ночью я почти не спала. Лежала, уставившись в потолок, и по кругу прокручивала каждую деталь: как он смотрел на мои эскизы, как чуть наклонял голову, когда слушал, как улыбнулся в ресторане, как спокойно сказал: “Адрес”.

Это было смешно.

Неправильно.

И ужасно сладко.

Утром я встала раньше будильника. Долго выбирала одежду, потом разозлилась на себя и надела первое, что выглядело аккуратно: тёмную юбку, тонкий свитер цвета молока и серый пиджак. Волосы собрала, распустила, снова собрала, снова распустила. В итоге оставила хвост.

Мама поймала меня на кухне с кружкой кофе.

— Ты чего такая нарядная?

— Я всегда такая.

— Врёшь.

Я фыркнула и уткнулась в чашку.

Мама у меня видела насквозь. Худенькая, уставшая, красивая какой-то тихой красотой женщин, которые много вынесли и от этого стали не жёсткими, а глубокими. Иногда мне казалось, что она понимает меня даже раньше, чем я сама.

— На практике кто-то появился? — спросила она совсем буднично, намазывая масло на хлеб.

Я чуть не поперхнулась.

— В каком смысле?

— В самом обычном, Евочка. Глаза у тебя другие.

— Мам.

— Что “мам”? Я же не про свадьбу спрашиваю. Просто интересуюсь.

Я поставила кружку на стол.

— Там просто… новый этап. Всё серьёзно. Большая компания. Ответственность.

Она посмотрела на меня поверх чашки.

— А-а. Ну разумеется. Это ответственность делает женщину такой, будто её изнутри лампочкой подсветили.

— Ты невозможная.

— Это наследственное.

Я ушла, не доев, потому что если бы осталась ещё на минуту, мама вытащила бы из меня всё.

В офис я приехала раньше обычного. Почти гордилась этим, пока не выяснилось, что он уже там.

Я увидела Артёма через стеклянную стену переговорной. Он стоял у экрана, что-то объяснял двум мужчинам в строгих пальто и не видел меня. А я замерла в проходе с папкой в руках и снова поймала то самое страшное чувство: будто воздух вокруг него плотнее, чем вокруг других.

Он говорил жёстко. Чётко. Без лишних жестов. И даже издалека было видно — человек привык, что его слушают. Не потому что он громче. Потому что он сильнее.

— Ева, доброе утро, — прошептала Вика прямо у меня над ухом так внезапно, что я подпрыгнула. — Ты чего застыла? Медитируешь?

— Нет.

— А похоже.

Я заставила себя двинуться к столу.

— Доброе.

— Не выспалась?

— Есть немного.

Вика прищурилась.

— Ты точно просто работала вчера вечером?

Я резко подняла на неё глаза.

— В каком смысле?

— В том самом. Он тебя увёз.

У меня похолодели ладони.

— Откуда ты…

— Ева, — закатила она глаза. — У нас стеклянный фасад и скучающая охрана. Тут новости разносятся быстрее, чем электронная почта. Не паникуй, ничего криминального. Просто всем интересно.

— И что “всем” интересно?

— Что Воскресенский впервые за долгое время сам кого-то повёз ужинать.

У меня в груди всё провалилось и тут же вспыхнуло.

— Это был просто ужин.

— Угу, — протянула Вика. — Конечно. Просто ужин. Просто он. Просто ты. Просто вечер. Просто химия такая, что лампы мигают.

— Вика!

Она засмеялась, подняв руки.

— Всё, молчу. Но ты поаккуратнее.

— С чем?

— С собой. С ним. С ожиданиями. Мужчины вроде Артёма Сергеевича не простые.

Я сжала пальцы на папке.

— А какие?

Вика на секунду стала серьёзной.

— Такие, после которых либо очень хорошо, либо очень больно. Середины обычно нет.

Эти слова остались со мной на весь день.

Очень хорошо.

Или очень больно.

Середины нет.

Я пыталась работать, но мысли всё время возвращались к стеклянной переговорной, к его профилю, к вчерашнему “идите домой, Ева”. Наверное, именно поэтому, когда он после обеда сам подошёл к моему столу, я так резко встала, что задела локтем кружку с водой.

Вода разлилась по столу, поползла к чертежам.

— Чёрт!

Я кинулась хватать листы, промакивать салфетками, и в ту же секунду его рука легла поверх моей.

— Спокойно.

Всего одно слово.

Но я замерла.

Его ладонь была тёплой. Тяжёлой. Настоящей.

— Не суетитесь, — тихо сказал он. — Так только хуже.

Мы смотрели друг на друга долю секунды.

Потом он убрал руку.

А у меня всё внутри уже было не так.

— Вам нужно меньше бояться ошибок.

Он сказал это, листая мои доработанные эскизы, словно речь шла о какой-то рабочей мелочи. Но мне показалось, что он говорит не только о проекте.

— Я не боюсь ошибок, — ответила я.

— Боитесь.

— Нет.

— Ева.

Господи, как же он произносил моё имя.

Без сюсюканья. Без уменьшительных. Без нарочитой нежности. Но каждый раз у меня внутри будто что-то вздрагивало.

— Вы слишком стараетесь быть безупречной, — продолжил он, не повышая голоса. — Это мешает смелости.

Я сложила руки на груди.

— А если ошибка дорогая?

— Тогда вы её исправляете.

— Не всегда.

Он поднял на меня глаза.

— Почти всегда.

И