Вернуть свое - Мария Зайцева

— Спокойной ночи.

— И тебе, — чуть помедлив, ответил он.

Я развернулась и двинулась к себе в комнату.

Встреча эта оставила какое-то странное ощущение. Словно я что-то заметила и не смогла понять, что. Несоответствие между картинкой и осознанием увиденного.

Я остановилась, обдумывая этот момент.

А затем повернулась и пошла обратно.

Симонов сидел все там же, в кресле.

И при виде меня не дернулся даже.

Смотрел, как я подходила, взгляд его, темный и пугающий, наверно, сейчас меня не останавливал совершенно. Потому что я осознала, что увидела мельком, и не сразу смогла оценить.

Его лицо было в крови.

Темный росчерк от виска до губ. Очень похожий на игру света и тени. Но проблема в том, что не было источников света для такой игры.

Я остановилась прямо напротив, пристально вглядываясь в бледное лицо. Так и есть, темная полоса крови. И бровь, похоже, рассечена.

А еще на шее потеки…

— Вы ранены, — сказала я.

— Да, — он не стал играть в сильного мужика, который «пустяки, само пройдет». Но и с места не двинулся. Так и сидел, смотрел на меня снизу вверх.

— Сильно? — я наклонилась, не трогая его, просто изучая площадь поражения.

— Нет, — ответил он, — чуть зацепило.

— Почему не обработали?

— Некому.

— В смысле? — я отошла от него, отправилась опять к кухонной зоне, чтоб достать аптечку.

— В прямом.

Я достала аптечку, повернулась к Симонову. Смысл его слов не доходил.

— А ваши люди?

— Они… Заняты.

— А ваш помощник? Петрович?

— Он… занят сильнее прочих.

— Ничего не понимаю, — вздохнула я, подошла к Симонову близко, поставила аптечку на журнальный столик рядом, потянулась, включила маленькую лампу рядом с креслом. Прищурилась, осматривая внимательно повреждения. — Так заняты, что не могли повязку наложить? А врачи? Скорая?

— Они тоже заняты. — Симонов наблюдал за мной, не делая вообще никаких движений. Спокойный, равнодушный даже.

— Чем таким они заняты?

— Моими людьми.

Я замолчала, бессмысленно крутя в руках бутылочку с хлоргексидином и только теперь осознавая смысл нашего непонятного диалога. Суть коротких, скупых фраз Симонова.

И снова вздрогнула, оценив все до конца.

— Они… Живы? — последнее слово у меня едва получилось выговорить.

— Если ты о моих людях… То да. Живы.

Я не стала больше ничего спрашивать. Холод от слов Симонова не позволил мне это сделать.

В тот момент я еще не до конца понимала, куда попала, во что ввязываюсь.

Для всего необходимо время.

А у меня его не было.

Только на осознание происходящего и хватило. Все же, обычному человеку, который вообще никогда ни с чем подобным не сталкивался, сложно сразу переключиться на новый режим. Это только в боевиках и всяких детективах все просто и быстро. И там обычные люди лихо спасают планету от очередного зла, не задумываясь над последствиями, над тем, что вообще вокруг происходит. Они решают возникшие проблемы быстро и четко. Без рефлексий.

А в обычной жизни все по-другому.

Хотя, может, это я такая заторможенная…

Я аккуратно обрабатывала ссадину на виске Симонова, достаточно глубокую, длинную такую, словно по коже чем-то острым провели, и не спрашивала, каким образом он получил эту рану.

Потом обеззараживала хлогексидином точечные порезы на шее, тоже стараясь не думать, отчего они могли быть.

Симонов сидел спокойно. И так же спокойно принимал мою помощь.

А я смотрела на него, отмечая машинально бледность кожи, испарину на лбу, сухие потрескавшиеся губы.

Щеки запавшие.

Он когда ел в последний раз?

Здесь, сутки назад? Запеканку?

Он не выглядел умирающим от голода, а вот изможденным и уставшим — да.

А еще таким… Безопасным сейчас.

Странное ощущение было: Симонов, который суть — опасность, сейчас чувствовался уязвимым.

Может, причиной этому были его ранения, может, спокойствие, такое загадочное, усталое.

Или слова его про скорую и пострадавших людей.

Я понимала, что там, откуда он пришел сегодня сюда, было жутко. Тяжело, опасно. И что он страшно вымотан.

Может, потому и позволял мне ухаживать за собой, никак не доминировал.

Не трогал, ничего не говорил лишнего.

И я ощутила то, чего никогда нельзя ощущать по отношению к хищнику.

Сочувствие.

Мне его стало бесконечно жаль, такого одинокого зверя, мощного, сильного, но… Несчастного.

Он был несчастен в этом всем.

У него ничего не было, кроме мальчиков, спящих сейчас в своих кроватях. Единственные ценности для него.

Именно их он защищал все это время. Ради них все делал.

И сейчас сидел, вымотанный, обессиленный.

Одинокий.

Я не сразу осознала, что уже какое-то время смотрю на него, сверху вниз. Стою между его раздвинутых коленей, бессмысленно прижимаю ватный диск, пропитанный хлоргексидином, к скуле. И без отрыва смотрю в черные, обволакивающие, бесконечно усталые глаза.

Я не знаю, что на меня нашло тогда.

До сих пор не знаю.

Но я совершила ошибку.

Первую и далеко не единственную, конечно. Но с нее все началось.

Я наклонилась и поцеловала его.

Сама.

У него губы были сухие. И на вид, и наощупь. И горькие на вкус. Непонятно, почему мне так сильно в голову ударило в тот момент. Повело до такой степени, что круги цветные перед глазами поплыли. И кровь, казалось, со всех артерий, со всего тела собралась в мощно шарахнула в мозг.

Я вцепилась в плечи Симонова, пытаясь удержаться на ногах и дрожа, как припадочная.

А он, замерев от неожиданности на секунду, потом аккуратно подхватил меня под ягодицы, поддержал, чтоб не свалилась мягкой куклой к его ногам.

И больше ничего не делал.

Держал и позволял себя целовать.

И я пользовалась его позволением по полной программе! А так как опыта у меня было мало, да и тот странный, то целовала я Симонова, как умела.

Облизывала горячие губы, скользила языком, не решаясь проникнуть вглубь, словно блюдо, горько-сладкое, приправленное незнакомыми специями, пробовала. Аккуратно, но жадно.

Симонов не торопил. Никак не препятствовал моим исследованиям. И я почему-то восприняла это, как приглашение. А еще почувствовала себя в безопасности.

До этого я, помня его нападение, его не намеки даже, а прямые декларирования намерений по отношению к себе, подспудно пыталась быть осторожной. Не провоцировать зверя.

Но сейчас зверь был ручной.

Он послушно замер под моими ладонями, послушно размыкал губы, позволяя делать