Вернуть свое - Мария Зайцева

И, усиливая напор, смотрел жадно то в лицо мое, красное, залитое слезами, испуганное, то вниз, туда, где наши тела соединялись. Этот интерес был чем-то настолько выходящим за рамки любых норм, что я трусливо закрыла глаза, чтоб не видеть выражения его лица.

Из-за этого стала еще острее все чувствовать, каждое движение, длинное, скользкое, мучительное, каждое касание: жесткий хват железных пальцев на бедрах, ладонь внизу живота, интимное, ритмичное нажатие на какую-то точку, отчего меня начало неконтролируемо трясти.

Я закрыла рот ладонью сама уже.

Чтоб не кричать.

И выгнулась, ловя искры перед глазами и встречая грубые животные движения в себя.

А потом к симфонии запахов добавился еще один, резковатый, очень специфический…

Я открыла глаза как раз в тот момент, когда Симонов, не сводя с меня жадного взгляда, гладил по подрагивающему животу, размазывая влагу.

Ему это, очевидно, очень нравилось.

Я не смогла выдержать его взгляда и отвернулась, пряча лицо в ладонях и молясь про себя, чтоб он не вздумал ничего говорить.

Он и не сказал ничего.

Да и потом тоже без слов обходился.

В тот момент для меня это было облегчением.

— В целом, никаких серьезных проблем я не вижу, — врач просматривает результаты моих анализов, кивает с удовлетворением на лице, — низковат гемоглобин, конечно… Надо лучше питаться, специальная диета… И я бы все же понаблюдал в условиях стационара…

— Ей все дома обеспечат, — говорит Симонов, — напиши, что надо.

— Я не хочу дома, — пытаюсь вмешаться я, — лучше в стационаре.

От Симонова подальше, да.

Врач поднимает на меня взгляд, потом переводит на Симонова.

— Она немного устала, — этот гад даже тон не меняет, все такой же ровный! Равнодушный. — Рецепт жду.

Он подхватывает меня под локоть, аккуратно, но так, что фиг вырвешься, и выводит из кабинета врача.

— Подождите, — прихожу в себя я, пытаясь тормозить пятками и поймать взгляд врача, — я не хочу… Ай!

Симонов легко подхватывает меня на руки, несет по коридору частной клиники, никак не реагируя на мои возмущения.

А я возмущаюсь изо всех сил!

Правда, силы эти быстро заканчиваются.

— Боже… Как я устала… — выдыхаю я, утомленно закрывая глаза.

— Сейчас отдохнешь, — обещает Симонов.

— Да я от тебя устала, Симонов, — шепчу я, прижимаясь щекой к его жесткой, надежной груди. Ну не могу контролировать сейчас это. Не могу! Весь ужас пережитого наваливается, губы едва шевелятся, каждое слово — через огромные усилия, — устала. От тебя.

— Это пройдет, Настюш, — отвечает он, — можно подумать, в первый раз.

Не в первый…

Я даже не могу сосчитать, сколько их было, этих разов.

Сколько было наших расставаний, окончательных, бесповоротных.

Последних.

Я уходила.

Он не отпускал.

Убегала.

Догонял.

Проклинала.

Соглашался.

Но с дороги не уходил.

Карма моя… За что только, не понимаю…

— Поспи, — говорит он мне, снова усаживая в машину поудобней. — Все пройдет.

Не пройдет.

Это мы уже проходили.

Но я не сопротивляюсь.

Если подумать, я никогда не могла ему нормально оказывать сопротивление. Ни одно наше противостояние не закончилось моей победой. Только поражением… Не капитуляцией, но проигрышем битвы.

Удивительно, как при такой слабости постоянной я все еще не сижу, привязанная у него в доме к какой-нибудь батарее?

Хотя… Вероятно, в этот раз так все и будет.

Раньше он хотя бы меня слышал. И реагировал на мои возражения.

А сегодня просто утащил к себе, как добычу.

Это должно пугать, но у меня нет сил уже на эмоции. В сон проваливаюсь резко, кажется, сразу, как только Симонов усаживается рядом, обнимает меня, и машина снова трогается.

Я погружаюсь в привычное мне состояние спокойствия, которое всегда испытывала только рядом с ним. Парадокс, да. Но сочетание его рук, взгляда, запаха — убойный релаксант. Когда он рядом, ничего не страшно. Вот такое безумное ощущение правильности жизни…

Ложное, конечно.

Симонов, как и любой высший хищник, идеально умеет в маскировку. Жертву заманивает профессионально. Усыпляет, успокаивает, ласкает, приучает к себе…

И потом убивает.

Не хочу вспоминать, как он меня убил…

Я всего лишь одна из многих, хоть он и говорит, что все не так. Но умение врать так, что веришь, или вообще ничего не врать, а просто грамотно молчать, тоже входит в базовые умения высших хищников.

Мне снится наша первая ночь.

Она часто снится, особенно, после каких-либо потрясений, словно подсознание пытается меня вылечить и возвращает в то беззаботное время, когда я была беспросветно влюблена в человека, которого, как мне думалось, понимала, которому верила. Жалела, переживала за него.

Любила.

Мне хорошо было с ним той ночью.

Сладко.

И спокойно.

Впервые испытала то самое чувство, которое потом стало моим постоянным спутником, когда Симонов оказывался рядом. И даже после, когда уже знала его с тех сторон, что не позволяют двояко трактовать поведение, хоть какие-то иллюзии испытывать, все равно чувство это никуда не девалось.

Ощущение правильности жизни.

Того, что я — на своем месте. Рядом с ним.

Той ночью, после первого шока, я вырубилась, измученная пережитым, окутанная горячими руками моего первого любовника, одурманенная его запахом и вкусом. На своем месте, да.

А проснулась среди ночи от того, что меня целуют.

Он придержал, чтоб не дернулась случайно, понял, что проснулась… И навалился всем телом опять.

В этот раз молча.

Не спрашивая, не уточняя ничего. Время уточнений прошло, да.

Симонов целовал меня, глубоко, неторопливо, словно смакуя вкусное, пикантное блюдо, изучая его оттенки и полутона.

Я только и могла, что позволять. Подчиняться его напору.

В полусне, мягкая, растерянная, я даже не сразу поняла, что это все в реальности происходило.

И только резкая боль привела в чувство.

Ахнув, я выгнулась, машинально обхватила Симонова ногами, царапнула по горячей голой груди.

Второй мой раз был куда болезненнее первого!

Жгучее, острое в своей жесткости ощущение его члена, большого и огненного внутри, поглотило, словно в горячую