Вернуть свое - Мария Зайцева

Отчетливо понимала, что ничего ему не противопоставлю. Что даже кричать не буду, если он продолжит. Просто потому, что дети в доме…

Дети и так настрадались…

Ужас перемешивался с волнением, огненный ток в крови — с безысходностью… Невероятная, пугающая меня двойственность!

Я не смогу сопротивляться… Или не захочу?

Во всех этих жутких метаниях я не сразу поняла, что Симонов не делал ничего больше.

Не отстранялся, не отпускал меня… Но и не продолжал. Услышал? Понял?

Дыхание его на коже шеи воспринималось остро и жутковато: зверь меня обнюхивает, зверь жадно втягивает дрожащими от возбуждения ноздрями мой запах. Сдерживается, чтоб не укусить. Не сожрать. Ой-й-й…

Очень хотелось трусливо зажмуриться… И отпустить ситуацию. Будь что будет. Напряжение до такой степени шкалило, что я не выдерживала.

Клянусь, это молчаливое противоборство было куда острее, куда отчаянней того прямого противостояния, нападения безумного, которое я пережила в самом начале.

Там все было понятно.

И быстро, чего уж…

А сейчас… Тянулось и тянулось. Вечность, изматывающую, долгую вечность. И это играло на руку ему, а не мне.

Я силы теряла, волю к сопротивлению.

А он… Просто ждал. Давил.

— Нет… — прошептал он, наконец, и я съежилась еще сильнее от горячего тяжелого дыхания. Дракон, ей-богу. — Что сделать, чтоб было «да»?

До меня не сразу смысл вопроса дошел.

До меня вообще не сразу дошло, что со мной, оказывается, разговаривали. И пытались выяснить условия капитуляции.

— Я… Мне страшно… — я не хотела отвечать на вопросы Симонова, хотела просто разорвать этот ужасный узел, сплетенный из моих страхов и волнения и его настойчивости и похоти. — Я не хочу… Отвечать. Сейчас.

— Сейчас… — снова повторил он мое последнее слово.

Помедлил, будто решая, отступить ему сейчас или все же поддаться желанию… И додавить до нужного результата.

Очень долгие это были секунды, очень…

И, когда Симонов, наконец, оттолкнувшись от столешницы, отступил на шаг, я едва не упала с нее, испытывая невероятное, просто фантастическое облегчение.

Отпустил!

Боже, отпустил меня!

Не веря до конца в спасение, аккуратно сползла на пол и на подрагивающих мягких ногах, придерживаясь за столешницу, отступила как можно дальше от молча наблюдающего за моими движениями дракона.

Симонов не двигался, засунул руки в карманы, как-то весь напрягся, и от все его фигуры веяло скрытой агрессией. И яростью.

Казалось, что он целеустеремлен, словно зверь в засаде. И взгляд такой же был, жуткий, кровожадный.

Расчетливый.

Он будто прикидывал мои способности к сопротивлению и одновременно словно про себя усмехался, типа: «Ну-ну… Посмотрим, сколько ты побегаешь еще, дурочка».

А может, мне это лишь казалось на нерве, и Симонов ничего такого и не думал.

Просто был раздосадован, что я не согласилась на его предложение… Чего? Пойти в постель?

Раньше у него, наверно, никогда таких проблем не возникало…

Вот и удивился, разозлился…

Но я не собиралась соглашаться, хотя о таком мужчине, наверно, многие девушки мечтали.

Несмотря на отчетливый флер криминала и проблем, Симонов был впечатляющим. И меня очень даже… впечатлял.

Но инстинкт самосохранения впечатлял меня еще сильнее.

Я знала, что от Симонова надо как можно дальше держаться. Во всех смыслах. И сегодняшний безумный день только подтверждал это лишний раз.

Он для меня опасен.

И потому, что нахождение рядом — это чисто физическая угроза, исходя из печальной истории его семьи, и потому, что такой мужчина никогда не будет воспринимать меня иначе, чем игрушку для постельных утех.

Он это ясно дал понять.

Все эти слова, что я не похожа на шлюху…

Не похожа, да. Но это не льстит. Это просто констатация факта. И признание того, что ему, Симонову, шлюхи не по вкусу. А такие, как я — по вкусу, похоже.

Пользоваться он мной намерен именно в таком формате.

И бережет лишь потому, что пока еще не получил то, чего хочет. Не наигрался.

А когда наиграется…

— Я устала, — сглотнув ком в горле, прошептала я, — я хочу уйти.

— Хорошо, — помедлив, кивнул Симонов, — иди. Тут много свободных комнат.

С замками? Без?

— Я… Лягу в комнате Савы, — сказала я, — он может проснуться, испугаться… Надо…

— Я понял, — прервал меня Симонов, по-прежнему не сходя с места и не спуская с меня своего темного драконьего взгляда, — иди.

И я пошла.

С трудом сдерживаясь, чтоб не побежать.

Сердце колотилось бешено, и в горле от нервов все сжалось, с трудом получалось дышать.

И билось в голове, что это временно.

Что меня сегодня отпустили… Почему-то.

Дракон решил повременить. Не жрать. Всему свое время…

Боже, как же я раньше не поняла его намерений? Как же я раньше?..

Дура беспросветная…

И что делать теперь, непонятно…

В машине не так ярко, как на улице, и мои слезящиеся глаза отдыхают.

Смотрю искоса на сидящего рядом Симонова. Он поддерживает за плечи, легко управляя моим телом. Заставляет откинуться затылком себе на плечо.

И я позволяю себе слабость: поднимаю взгляд на его лицо. Жесткий подбородок, небритый… Уже не щетина давно. Борода. Соль с перцем.

Его не портит седина.

Его ничего не может испортить…

Малыш во мне, притихнувший там, в подвале, снова напоминает о себе. Наверно, чувствует себя, наконец-то, в безопасности.

Это просто мои физические реакции, организм сам подает сигналы о том, что все хорошо, когда Симонов рядом.

Это не от мозга идет.

Просто за столько лет… Дрессируют даже медведей… И меня Симонов выдрессировал.

С самой первой нашей встречи, с самой первой жуткой истории, во время которой я отчетливо поняла, что надо от него подальше держаться. Чтоб не повторялось ничего подобного. И в то же время, надо ближе. Если уж повторилось.

Потому что только рядом с ним безопасно.

Только он защитит. Спасет.

Безусловный рефлекс, мать его…

Ловлю взгляд Симонова на бугорке, проявившемся с одной стороны живота. Малыш пяточкой уперся, наверно.

— Дочь? — спрашивает он неожиданно.

На инстинктах накрываю живот ладонью.

— Сын.

Атмосфера в машине, и без того жутко напряженная, еще больше густеет.

Симонов хмурится, не сводя взгляда с моей ладони.

— Какого хрена этот твой… — тут он замолкает, явно проглатывая ругательство в адрес Сережи, — это допустил?

— А ты всегда был