Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Но ты… был с ней. Помогал, – тихо выдавливаю из себя.

– Да, – подтверждает он. – Потому что у Егора никого нет. Ни отца, ни матери, ни нормальных родственников. И эта дура – дурой. Из области, родители пьющие. Ни образования, ни денег. Я когда её увидел… – Гордей на секунду стискивает челюсть, мышцы на скулах ходят, – понял, что если сейчас отвернусь, сам себе потом в глаза не посмотрю. Угробит ребёнка, сама пропадёт.

Он коротко хмыкает.

– Служба штука простая. Там всё время или ты кого-то прикрываешь, или тебя. И да, – бросает жёстко, почти рубит, – у меня перед Егором были долги. Ника – часть его жизни. Аня – тоже.

Внутри болезненно ёкает.

– Ты мог мне это рассказать, – вылетает прежде, чем я успеваю отфильтровать слова. – Тогда.

– Мог, – соглашается он неожиданно легко. – Но не сделал.

От этой честности даже дышать становится тяжело.

– Почему? – спрашиваю глухо.

И в этом «почему» – всё: почему я была одна в своих догадках, почему он дал этой фотографии выжечь мне мозг, почему позволил мне столько лет жить в своей версии, даже не попытавшись её поколебать.

Гордей чуть пожимает плечами, как будто сам от себя устал.

– Ну во-первых, ты даже не дала мне шанса это сделать. Просто сбежала. А во-вторых... Потому что, – говорит медленно, подбирая слова, – я привык тебя от всего оберегать. По-своему. Криво, но… как умею. Всю жизнь считал, что есть вещи, которые тебя не должны касаться. Это моя зона ответственности, мой геморрой, мои решения. Я мужик, я разгребу. – Криво усмехается. – Вышло, как всегда, через жопу, но логика у меня была именно такая.

Он смотрит прямо на меня, не отводя взгляда:

– Я правда думал: чем меньше ты об этом знаешь, тем тебе… спокойнее. Вот есть наши клятвы, наш дом, твои таблетки, твои врачи – это одно. Я тебе не изменял. А всё, что связано со службой, с Егором, с Никой – другое. Отдельный фронт. И раз я туда полез, то и отвечать там должен я. Зачем, по моему тогдашнему мозгу, впутывать в это тебя? Тем более когда ты сама ходишь по краю, – отмечает жёстко, – и не видишь уже ничего, кроме своей беременности.

Больно, потому что в его словах есть своя правда: я действительно жила тогда в узком туннеле «я и ребёнок», а всё остальное расплывалось по краям.

Он проводит ладонью по лицу, будто стирает лишние эмоции.

– Я уже тогда понимал, что всё это – через одно место, – выдыхает. – И да, – поднимает на меня глаза, – я врал. Про «службу», про то, что задерживаюсь, про дни, которые проводил у Ники. Потому что пытался закрыть сразу две дыры, а рук две, а не восемь.

Говорит сухо, без красивых слов.

– С одной стороны – ты. Беременная. С сердцем, которое любую нагрузку переносит, как марш-бросок по минному полю. – Он кивает на меня. – Ты лежишь по больницам, и я реально не знаю, выкарабкаешься ты или нет. Не как драматичный герой, а по факту. Врачи по десять раз на дню говорят: «уберите беременность, иначе потеряете жену». Я это слышал, Варя. Не один раз. Не из твоих уст, а из их.

Я машинально сжимаю пальцы в замок, ногти впиваются в кожу. Я помню, как они это говорили мне. Но никогда не думала, как это звучало для него.

– С другой стороны – Ника. Одна, с чужим для меня ребёнком, из нормальной жизни у неё только этот свёрток на руках. Родители пьющие, никакой опоры, никакой системы. Пацан, который за неё отвечать должен, числится пропавшим без вести. – Он на секунду зажмуривается. – Честно? Я тогда был уверен, что Егор уже где-то под камнями лежит. И выходит, что у его ребёнка, кроме неё и меня больше никого.

Гордей откидывается на спинку стула, стул тихо поскрипывает, будто поддакивает.

– Я пытался разрулить это по-мужски, – произносит без гордости. – В своей голове это выглядело красиво: здесь я тебя спасаю, там подстраховываю ребёнка Егора, везде успеваю, всем помогаю, никого не бросаю. Такой, знаешь, универсальный спасатель. А по факту… – он усмехается, но в этом совсем нет смеха, – развалил оба фронта. Тебя потерял. Пацану отца не дал. Нику не вытащил так, как мог бы. И сам себе наврал, что «так правильно».

Я молчу. Он продолжает, не давая мне вклиниться:

– Ты говоришь, что я «ни разу не сказал, что хочу ребёнка», – произносит Гордей ровно. – Возможно, так и было. Я говорил другое: что хочу, чтобы ты была жива.

Он делает паузу, взгляд цепляется за моё лицо, будто проверяет, дошло или нет.

– Потому что, Варя, – продолжает чуть глуше, – я видел, как люди умирают. Не в кино. В реальности. Видел, как человек ещё минуту назад разговаривал, матерился, шутил, а потом ты просто смотришь на него и там никого нет. И когда тебе после всего этого врач спокойно, почти буднично говорит: «есть шанс сохранить жену – вот он, аборт», – я цепляюсь за эти слова, как за единственную точку опоры.

Гордей подаётся вперёд, локти упираются в стол, пальцы снова сцепляются.

– Да, мне было проще в тот момент потерять кого-то абстрактного, маленького, ещё не родившегося, – говорит он, не смягчая формулировку, – чем тебя живую, сидящую напротив. Это факт. И от этого факта я не открещиваюсь.

Смотрит жёстко, почти вызывающе, словно заранее готов к обвинению:

– И я не отказываюсь от того, что тогда думал именно так. Я правда был уверен: сохранить тебя – значит убрать беременность. По-другому в моей голове не складывалось.

Я поджимаю губы, внутри всё сжимается. Слышать это прямо больно, но, как ни странно, честность в этой фразе ощущается сильнее, чем когда-то его «я не выдержу, если тебя потеряю». Тогда это было как приговор. Сейчас, как признание вины без попытки обелить себя.

– И когда ты ушла, – голос у него становится тише, – я… был уверен, что ты всё-таки сделала аборт.

– В смысле? – вырывается глухо.

Гордей скрещивает руки на груди, корпус будто чуть каменеет. Возвращается привычная офицерская собранность, но в глазах уже