Обещания в темноте - Скарлетт Винтерс

Ее плоть была разорвана и окровавлена, внутренняя поверхность бедер была скользкой от крови. Я мог видеть свежую, зияющую рану там, где было разорвано ее влагалище.

Какое чудесное время — быть живым.

Рыжая расположилась между этими раздвинутыми ногами, ее руки были покрыты кровью, когда она массировала матку женщины и надавливала в отчаянной попытке остановить поток.

Но как бы сильно она ни массировала, кровотечение, казалось, не останавливалось. Глаза женщины закатились, и она потеряла сознание, ее тело обмякло в моих объятиях.

Рыжая снова надавила, ее пальцы впились в плоть женщины, как ножи в мясо.

После того, что казалось гребаной вечностью, ее усилия окупились. Кровотечение начало замедляться, но этого было недостаточно. Пульс цыпочки оставался чертовски слабым.

— Она выживет? — Спросил я, мои слова были резкими и прямыми.

От мысли, что эта сука умрет, у меня по спине пробежал холодок. Если она сдастся, тем другим беженцам, возможно, будет наплевать на то, что они выведут нас из этого города.

Рыжей потребовалось мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем ответить.

— Я сделала все, что могла, Бродяга. Остальное зависит от нее, — сказала она, ее голос был тяжелым от поражения.

Я почувствовал, как у меня внутри все сжалось, когда я уставился на нее — покрытую кровью и потом, едва держащую себя в руках. Ее тело сотрясала дрожь, плечи поникли от тяжести того ада, через который мы прошли.

Она заметила бутылку воды рядом с лежащей без сознания женщиной и подползла к ней. Она откупорила его, вылила воду на свои окровавленные руки, оттирая их так, словно пыталась смыть все то дерьмовое дерьмо, которое мы только что видели.

Я оглядел комнату. Другие беженцы просто стояли там, не сводя глаз с происходящего, ожидая, что произойдет какое-нибудь чудо. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был плач ребенка. Они молились, чтобы она выкарабкалась, чтобы эта женщина не умерла прямо у них на глазах. Если бы она не выкарабкалась, нам было бы намного хуже.

Но сейчас я отогнал эти мысли в сторону. Приоритетом было выбраться из этого города, и если выживание этой сучки означало обеспечение нашего побега, то именно на этом я и сосредоточусь.

Женщина-беженка то приходила в сознание, то теряла его, поскольку ее тело, ослабленное жестокими родами и большой кровопотерей, изо всех сил пыталось удержаться.

Рыжая надрывалась, пытаясь сохранить ей жизнь, обтирала ее влажными полотенцами, чтобы сбить температуру, давала ей глотки воды, как будто это могло что-то изменить.

В какой-то момент женщине удалось приоткрыть глаза, и она уставилась на Рыжую своими стеклянными, полными жалости глазами. Она протянула руку, едва коснувшись пальцами щеки Рыжей, и, конечно же, ее выражение лица смягчилось, как будто она имела дело с чертовым котенком.

— Я держу тебя, — тихо прошептала она, ее голос был полон сострадания, когда она нежно погладила женщину по голове.

Беженка одарила меня жалкой улыбкой со слезами на глазах.

— Спасибо тебе, — выдохнула она, как будто не собиралась истечь кровью на полу.

Затем ее глаза снова затрепетали и закрылись, снова проваливаясь в беспамятство.

Черт возьми.

Моя кровь, блядь, кипела. Челюсти сжаты так сильно, что я думал, у меня зубы треснут. Я, черт возьми, не имел права так себя чувствовать — ревновать, злиться, — но вот оно появилось, подняв свою уродливую голову. Я хотел быть тем, к кому она прикасалась, ради кого Рыжая становилась нежной, а не к этой полумертвой цыпочкой.

Мои руки сжались в кулаки, и мне пришлось напомнить себе дышать. Я чувствовал себя ревнивым идиотом. Я был зол на какую-то случайную женщину за то, что она прикоснулась к Рыжей. Насколько это было чертовски жалко? Рыжая не принадлежала мне, никогда не принадлежала, но я не мог избавиться от этого собственнического чувства. Это съедало меня заживо.

Мне хотелось что-нибудь разбить, пробить дыру в чертовой стене, может быть, даже сломать несколько костей, просто чтобы чувствовать что-нибудь, кроме этой ревности. Металлический привкус сдержанности ощущался у меня во рту, когда я стиснул зубы, борясь с желанием сорвать Рыжую с этого беженца, прежде чем я сделаю что-нибудь действительно чертовски глупое. У меня голова шла кругом от того, как сильно мне нужно было держать себя в руках. Я должен был сдерживать себя, вести себя как взрослый и не набрасываться, как мальчишка.

Я стоял там, холодный как лед, и смотрел, как Рыжая наконец повернулась ко мне. Она чувствовала, что что-то не так, но я не собирался раскрываться.

— Фариде немного лучше, — сказала она, кивнув в сторону женщины.

— Хорошо. Не спускай с нее глаз, — пробормотала я отрывисто и холодно. — Нам нужно увезти ее отсюда как можно скорее.

Я прислонился к стене, наблюдая, как Рыжая присоединилась ко мне, рассеянно потирая пальцами то место, где раньше было ожерелье. Она казалась погруженной в свои мысли, ее глаза были прикованы к пустоте между грудями. Потеря чего-то, что так много значило, особенно от ее старика, я предположил, что это глубоко ранило.

Но в моем мире эмоции были для слабаков, которые не могли справиться со своим дерьмом. Итак, я подавил это чувство жалости и запихнул его глубоко в тайники своего сознания.

Я прочистил горло и заговорил грубым голосом, мой акцент слегка усилился.

— Ты проделала там адскую работу, — выпалил я ни с того ни с сего, удивив даже самого себя. — Ты должна гордиться собой.

Я знал, что это была слабая попытка, жалкий пластырь на зияющей ране.

Ее пальцы перестали скользить по обнаженной шее, и она повернулась, чтобы посмотреть на меня с удивлением. Нечасто я впадал в сентиментальность и прочее дерьмо, но мне показалось, что это подходящий момент.

— Наверное, да, — пробормотала она, заправляя за ухо прядь волос цвета пламени. — Спасибо.