Обещания в темноте - Скарлетт Винтерс

Возможно, он переводил, хотя, черт возьми, об этом можно было только догадываться. Обычно они улавливали суть английского, но я научился не ожидать, что они воспользуются им в ответ. Может быть, они не доверяли этому, или, может быть, они просто хотели придерживаться того, что казалось им реальным. Не имело значения.

— Толкай, черт возьми! — крикнул я. Рыжая снова залаяла, оглядываясь на меня, и мужчина повторил ей грубым голосом, вероятно, говоря что-то еще на ее языке, чтобы это запомнилось.

Цыпочка стиснула зубы, ее тело дрожало от напряжения. Она толкнулась с первобытным криком, ее лицо исказилось от боли, когда она боролась за то, чтобы произвести на свет этого ребенка.

Начала показываться головка ребенка, скользкая от всякого дерьма. Это дерьмо было первобытным, чертовски грубым. Но потом, как в какой-то дурацкой шутке, ребенок застрял, застрял в родовых путях. Я видел это ясно как день, маленький засранец отказывался выходить.

Я не винил парня. На моем месте я бы тоже не хотел родиться в этом дерьмовом месте, особенно в разгар чертовой войны, в заброшенном здании, где вместо детского сада — полуголодные беженцы, жмущиеся по углам, как крысы. Кто бы этого хотел? Кто бы добровольно выбрался в такую жизнь?

— Нам нужно изменить положение ребенка, — сказала Рыжая, справившись с ситуацией как настоящий чемпион.

Она перешла к активным действиям, запустив руку внутрь женщины, ее руки были покрыты кровью и телесными жидкостями. Она вошла внутрь, схватив этот скользкий маленький член, крутя и дергая с силой, от которой у меня скрутило живот.

— Мне нужны твои руки, — попросила она напряженным от беспокойства голосом. — Помоги мне надавить на живот матери.

Я наклонился ближе, мой взгляд зациклился на ужасном зрелище. Кровь смешалась с околоплодными водами, создавая гребаное месиво, которое, казалось, не поддавалось описанию. Я видел напряжение на лице женщины, капли пота катились по ее лбу, пока она боролась с болью.

Я протянул руку вниз, нащупав теплое, скользкое месиво из крови и тканей. С силой схватившись, я надавил, пытаясь вытащить головку ребенка из этого узкого места.

Рыжая сделала то же самое, и нам обоим удалось изменить положение ребенка, переместив его в более удобное положение. Затем ее голос прорезал воздух, как бензопила, приказывая женщине тужиться. И она сделала рывок, ее лицо исказилось в агонии, а тело напрягалось с каждым усилием.

Еще один рывок, и, возможно, я наконец-то смогу нормально выдохнуть.

Я вздохнул с облегчением, думая, что мы вне подозрений. Но затем, словно в жестокой гребаной шутке, пуповина туго обвилась вокруг шеи ребенка, его маленькое личико стало фиолетовым от давления. Паника захлестнула меня, когда я понял, что у нас нет никаких медицинских инструментов, чтобы перерезать эту пуповину.

— Черт, у нас нет ни ножниц, ни зажимов, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

Пока мы с Рыжей ломали голову в поисках решения, крики матери достигли нового уровня истерии. Сейчас она была на грани родов, и ее боль достигла апогея. У нас нет ничего, чтобы перерезать пуповину, а время поджимало.

Ее голос выдавал беспокойство, пока она лихорадочно искала решение..

— Думай, думай, думай...

А затем ее взгляд остановился на мне, и в ее глазах появился проблеск надежды. — Бродяга, твой перочинный нож! — потребовала она.

Я полез в карман, достал маленькое лезвие и бросил его ей. Она выхватила перочинный нож из моей руки, ее пальцы дрожали, когда она поднесла его к нежной шейке ребенка.

Осторожно, как будто это был ее последний гребаный выход, она перерезала пуповину, освобождая ребенка от того, что могло стать смертным приговором. А затем, с приливом крови и жидкостей, ребенок выскользнул, его крошечное тельце было покрыто кровавым, скользким месивом.

Маленькое существо ахнуло, его личико из болезненно-синего стало чем-то похожим на человеческое.

Но кровотечение у его матери не останавливалось. Это было плохо — черт возьми, действительно плохо. Кровь продолжала течь из ее разорванной пизды, как гребаная река. Господи Иисусе, мы были близки к тому, чтобы потерять ее.

Я схватил все, что смог найти — полотенца, оторванные куски ткани, пыльные, но на вид достаточно чистые, на данный момент все, что угодно, — и прижал их к кровоточащему влагалищу женщины, пытаясь остановить кровотечение.

Но кровь продолжала литься.

— Она истекает кровью, как гребаный водопад, — проворчал я, наблюдая, как ее кровь продолжает течь свободно и без каких-либо признаков замедления.

Лицо Рыжей побледнело, она перевела взгляд на женщину. Не теряя ни секунды, она передала новорожденного мальчика одному из ближайших беженцев, убедившись, что маленький засранец в безопасности.

Я предположил, что это был отец, хотя на данный момент, черт его знает.

— Позаботься о нем, — сказала она, протягивая окровавленную вещицу, как будто она была сделана из стекла.

Парень, едва сдерживаясь, кивнул и прижал ребенка к груди. Его взгляд метался между окровавленным полом и женщиной, которую он обрюхатил, бледной и потной, как будто смерть стучалась в дверь.

Он знал, как и мы, — это была русская рулетка, и шансы его женщины были невелики.

Рыжая присела на корточки рядом с мамой, которая издала слабый стон, ее глаза трепетали, когда она едва приходила в сознание.

— Останься со мной, Фарида! — крикнула она срывающимся голосом, пытаясь удержать женщину в сознании. — Мы тебя не отпустим.

Но, черт возьми, она была уже на полпути к цели.

Мы боролись против времени, против биологии, вопреки всему. Рыжая пыталась извлечь плаценту, но все было покрыто красным, ее руки соскальзывали. Я знал достаточно, чтобы понимать, что весь беспорядок внутри нее должен был выйти наружу, весь до последней частички, иначе она заразилась бы или того хуже. Но кровь продолжала течь, изливаясь густыми волнами, из-за чего крики ребенка казались тихими.

— Раздвинь ей ноги, — приказала Рыжая, не терпящая неповиновения. — Мне нужно остановить кровотечение.

Я беспрекословно подчинился ее команде.