Жестокое правление - Моника Кейн

Саймон сжимает меня все сильнее.

— Ты будешь делать именно то, что я тебе скажу.

Я снова дергаюсь, но это бесполезно. Саймон встал позади меня, обхватил меня за талию, и я почувствовала, как холодный металл впивается мне в ребра. Я замерла.

— Не заставляй меня использовать это, — прошипел он сквозь зубы. — Я не знаю, как, черт возьми, они нас здесь нашли, как, черт возьми, они прошли через охрану, но они жаждут крови, а ты слишком ценна для меня, чтобы я тебя оставил.

Мир наклоняется вбок, мое дыхание становится быстрым и поверхностным.

— Ты лучше убьешь меня, чем позволишь мне защитить своего ребенка?

— Я не дам этим русским собакам шанса использовать тебя как рычаг против меня. И я не позволю выставить себя слабаком... человеком, который теряет свою невесту у алтаря.

Несмотря на пистолет, я вырываюсь из его рук, потому что единственное, что имеет значение, — это спасти моего сына.

— Мне все равно. Отпусти меня...

Он бьет меня по лицу, и моя голова откидывается назад. Колени подкашиваются, скорее от шока, чем от чего-то еще, и я тяжело падаю на землю, ладонями царапая грязь, пытаясь удержаться.

Саймон мгновенно наваливается на меня, садясь верхом на талию и прижимая меня своим весом. Дуло пистолета прижимается к моему подбородку.

— Слушай внимательно, — говорит он со смертельной спокойствием. — Ты для меня ценнее живой, чем мертвой, но это соотношение изменится, как только они тебя поймают. Выбирай: уходи со мной сейчас или я убью тебя здесь и скажу всем, что ты погибла во время нападения.

Его слова едва пробиваются сквозь шум паники в моей голове. Пистолет или нет, угроза или нет, ничего из этого не имеет значения, если Кин пострадает из-за того, что я не была рядом, чтобы защитить его. Я лучше умру, пытаясь спасти своего сына, чем буду жить, зная, что бросила его. Я закрываю глаза, собирая все силы, которые у меня еще остались. Но прежде чем я успеваю пошевелиться, я чувствую, как Саймон напрягается надо мной. Воздух наполняется чем-то напряженным и опасным.

— Тронь ее, и я перережу тебе горло и сделаю из твоих голосовых связок струну.

Этот голос. Низкий, смертоносный и странно знакомый, от которого у меня застыла кровь в жилах.

Я открываю глаза и вижу мужчину, стоящего за Саймоном. Лезвие блестит у шеи Саймона, прижатое к мягкой впадинке под его челюстью. Но меня останавливает не только нож, но и человек, который его держит.

Человек, о котором я мечтала последние пять лет, о котором я гадала. Лукас, отец моего сына. Только это не Лукас. Как это может быть?

Он может быть похож на него, но в его голосе нет и следа его очаровательного шведского акцента. Голос этого человека грубее, резче, как и все в нем. Он больше, шире, у него более длинные волосы, но его серо-голубые глаза остались прежними.

Я несколько раз моргаю. Наверное, мои глаза меня обманывают.

— Кто ты, черт возьми? — рычит Саймон, не в силах повернуть голову из-за ножа, прижатого к его шее.

Он улыбается, и эта улыбка отвратительна.

— Твой худший кошмар.

С усмешкой незнакомец усиливает давление лезвия, пока не появляется тонкая полоска крови.

— Убери от нее пистолет, или я перережу тебе яремную вену так быстро, что ты даже не поймешь, что истекаешь кровью.

— Хорошо, — скрежещет Саймон, но через мгновение он быстро поворачивается, перенося вес вбок и скатываясь с меня, одновременно резким движением отбрасывая нож.

Двойник Лукаса пошатывается, но быстро приходит в себя, и оба мужчины падают на землю рядом со мной. Пистолет Саймона вылетает из его руки и падает далеко от него.

Они поднимаются одновременно, нанося удары голыми кулаками, их удары быстрые и жестокие. Незнакомец выше и крупнее, но Саймон быстрый и ловкий, он тренировался во всех видах боевых искусств и рукопашного боя.

Саймон бьет локтем в бок противника. Тот стонет, уклоняется от второго удара, а затем наносит Саймону жестокий апперкот в челюсть. Его голова откидывается назад, из рта брызжет кровь. Оба тяжело дышат, кружась вокруг друг друга, как звери.

У меня кружится голова, но единственное, что мне ясно, — это то, что мне нужно убираться отсюда. Я оглядываю территорию и мой взгляд останавливается на пистолете Саймона, который упал в трех метрах от меня. Отгоняя все остальные мысли, я ползу по траве, пока моя рука не захватывает рукоятку пистолета.

Я спотыкаюсь, поднимаясь на ноги, а Саймон хватает другого парня за куртку и швыряет его на дерево. Тот отвечает ударом коленом в ребра Саймона. Пока Саймон пытается отдышаться, незнакомец пользуется моментом, чтобы нанести ему жестокий левый хук в челюсть.

— Иди на хер. — В глазах Саймона, прижимающего ладонь к лицу, светится ненависть. — Пойми намек, Федоров. Синдикат не приглашен на мою свадьбу.

Федоров?

Я знаю это имя. Оно шепталось в кабинете моего отца во время ночных совещаний, всегда со страхом и уважением. Павел Федоров. Один из самых опасных людей Синдиката.

И каким-то образом он как две капли воды похож на того мягкого шведского писателя, который подарил мне Кина.

— Хватит! — кричу я, поднимая пистолет, обе руки дрожат. — Назад. Оба.

Им потребовалась минута, чтобы понять, что происходит. Что я держу пистолет, а значит, теперь власть у меня.

Они медленно расходятся, тяжело дыша, их одежда испачкана грязью. У Саймона разбита губа. У другого — рана над глазом. Оба поднимают руки и поворачиваются ко мне.

Пистолет дрожит в моей руке, но я не опускаю его, устремив взгляд на Павла Федорова. Я изучаю его лицо, впитывая знакомый прямой нос, острые скулы и подбородок, даже то, как он держится.

— Это я, — говорит он, подтверждая мои подозрения.

Я качаю головой, не желая принимать, что человек, в которого я влюбилась, также является врагом.

— Ты... один из них, — говорю я, и мой голос дрожит.

Он не отрицает этого. Он смотрит мне в глаза, твердо и непоколебимо. Все мое тело колеблется под тяжестью правды.

Саймон смотрит на нас, прищурив глаза.

— Черт, застрели его, Хоуп. Чего ты ждешь?

— Заткнись, — выпаливаю я, когда ярость и чувство предательства захлестывают меня.

Павел не отрывает от меня взгляда, в его выражении лица что-то отчаянное и грубое.

— Неважно, как меня зовут, Хоуп. Или, может, Лили? Ты знаешь, кто я, — говорит он грубым, как гравий, голосом. — Ты знаешь меня.

Я знаю, как он целовал меня. Я знаю, как он прикасался ко мне. Но оказывается, я на