Мелодия двоих - Амарисса Ли

Он приехал домой, поскитался по квартире, перекусил салатом и сидел на диване в абсолютно звенящей тишине. Ему было плохо, очень плохо, и он мог позволить себе страдать только в пределах своего личного пространства — квартиры, которую он делил только сам с собой.

Он сидел долго, бесцельно. Пялился по сторонам в поисках ответов на свои внутренние, задевающие больное вопросы. Ему хотелось узнать, почему так произошло, можно ли было это изменить, что было бы, если бы дед начал лечиться раньше.

Он курил, не выходя на балкон — просто в квартире, сидя на диване, запрокинув голову на мягкую спинку. Ему было физически тяжело передвигаться, будто мышцы отказывались нормально функционировать.

Он просидел так несколько часов, пока не понял, что накатила безбожная усталость.

Саша поспал несколько часов.

Утром он проснулся заряженный мыслью, что ему надо выпить. Прямо трясло от желания хлебнуть горечи, которая обожжёт горло и умчится в желудок, опьяняя и разъедая задушенное страдание.

Когда он окончательно проснулся и быстро умылся, пошёл в магазин, где накупил немного еды и много алкоголя. Ему хотелось забыться хотя бы на один день. В одиночестве выстрадать свою грусть, чтобы потом опять быть нормальным.

Он собирался напиться до отказа, затем лечь спать, чтобы потом страдать не из-за потери, а из-за головной боли и отравления.

Он хотел быть пьяным в стельку.

И потом, как назло, сидел, царапался в телефоне и вдруг заметил, что у него есть номер Ритки Шмелевой. Откуда — сам не знал, но, возможно, он когда-то ей даже звонил. Наверное, это было ещё в школе.

Саша позвонил с одной-единственной целью, и Шмелева, только что проснувшаяся, не поняла, что от неё хотел бывший одноклассник. К тому моменту он был ещё не пьян — выпил несколько глотков и соображал вполне здраво.

Цель — раздобыть номер Полины Ивановой. Маленькой занозы, засевшей в голове. Он настолько был очарован их ночным разговором, что ему хотелось ещё. Просто поговорить с ней, увидеть её глубокие серо-голубые (или голубо-серые, он так и не понял) глаза.

Шмелева не пытала, вероятно, потому что только что проснулась и не совсем понимала, что происходит, да и Саша насел на её уши, забалтывая и уговаривая как можно скорее скинуть контакт.

У него было непреодолимое желание поговорить с ней. В идеале, конечно, встретиться, чтобы ещё раз ощутить персиково-ванильный шлейф, исходящий от волос. Они были гладкими, ухоженными и очень приятными на ощупь.

Рита согласилась, но с условием, что он не будет так быстро говорить, потому что она ничего не понимает, ибо только проснулась.

Саша быстренько повторил свою просьбу.

Рита скинула ему номер, как только закончился звонок, а закончился он быстро, учитывая, что Фихнеев выразил своё явное нетерпение быстрее получить контакт Ивановой.

И он без задней мысли начал писать, но перед этим выпил несколько больших глотков коньяка. Это не придавало уверенности. Фихнеев и без алкоголя хотел бы поговорить с ней, но нужен был какой-то предлог, чтобы написать ей.

И вот ей отправляется бессмысленное сообщение и фотография. Только потом понял, что картинка была немного неудачной — смазанной.

Она ответила сразу, вступая с ним в переписку.

И ему от этого стало легче. Он сидел, давясь тупой улыбкой, и думал, как можно с ней встретиться.

Он даже на несколько минут стал серьёзным, когда она написала, что Саша пьян и ему нужно поспать.

Моментально вспомнил школьные флешбэки, где она называла его мерзким. Ему плевать на это, ведь он давно не тупоголовый подросток с переоценёнными силами. Он вполне тот, кто может признать очевидную правду — он был мерзким, очень отвратительным, потому что вечно и постоянно задирал её отнюдь не ласковыми словами.

И вот он просто переиграл её и уничтожил.

Она должна была приехать после клуба. Он сомневался в том, что Полина действительно решится на такой поступок. Зачем ей ехать к нему? Она считала его мерзким, и ночные посиделки на заброшенном причале — это всего лишь жалость к его мерзкой заднице. Сделала ему грёбаное одолжение.

Саше стало от этого ещё хуже, больнее и неприятнее.

Конечно, Полина никогда бы не смогла простить ему прошлые ошибки, потому что она чётко и смело говорила о том, как сильно ненавидит его.

Вчерашний поступок, когда она ночью прискакала на пристань, не показатель того, что её мнение изменилось. Возможно, но не факт.

Она увидела в нём израненного ребёнка, которому нужна была поддержка, так как он был одинок в тяжёлый момент.

Действительно, Саша являлся одиноким человеком, который отказывался всецело доверять тем, кто крутился вокруг него целыми днями.

Доверие — это слишком высокая плата за то, что потом можно узнать о себе от третьих лиц.

Доверие — это как подарить частичку себя.

Доверие — это боль.

Он ненавидел доверять людям. Опыт показал, что это не самое приятное в жизни.

Саша не хотел показывать слабость перед Полиной. Он выстраивал внутренние стены, чтобы она не смогла добраться до разодранного сердца. Почему-то Фихнеев был уверен, что она сможет залатать рану, аккуратно зашить и ухаживать за ней, пока не останется рубец как назойливое воспоминание.

И ему было плохо от осознания, что он ранее не заметил нечто прекрасное в душе Полины.

И почему он был так слеп? Чёрт его знает, но он немного начинал жалеть, что был в числе тех, кто хотел её как-то задеть, обидеть и показать свою власть над ней. Цель — никакая. Её не было. Он просто был подростком, добивающимся хоть какого-то положения издевательствами над слабыми.

Полина не была слабой. Точно нет.

Её ночные разговоры и мысли были вполне здравыми, как должна думать девятнадцатилетняя девушка. Он видел её задумчивый взгляд, крутящиеся в мозгах шестерёнки и равномерное дыхание. Она думала, переваривала, осмысляла и говорила только то, что считала нужным.

И да, она буквально открыла ему глаза на правду.

Она никогда не спала с Пашей Анисимовым, как трубила вся школа. И те грязные слухи, стреляющие из разных поганых ртов, были всего лишь домыслами и не более.

Он бы никогда не поверил в нечто подобное, но, если сопоставить мозаику, её слова имеют место быть.

Ни одного реального доказательства, что её зажимал Анисимов в туалете или закрытых классах, — нет.

Тем более, каким надо быть идиотом, чтобы поверить в это?

В их школе работали камеры видеонаблюдения. Вряд ли они бы стали проворачивать нечто