Твой худший выбор (СИ) - Ольга Сергеевна Рузанова

Взбив плотную пену, намыливаюсь и осторожно касаюсь себя между ног. Почти не болит, но ощущения очень странные. Там все по-прежнему и в то же время все по-новому. Я больше не девочка.

Потом промокаю кожу полотенцем, снова одеваюсь и иду на кухню, чтобы к его пробуждению хотя бы заварить чаю.

— Шесть утра, Кира... — вдруг раздается позади сонный замедленный голос Данилова, — Ты жаворонок?...

— Ага.

— О таком следует предупреждать, — бормочет, подбираясь и обнимая меня сзади.

Я замираю с бумажной пачкой в руке и наклоняю голову вперед, когда он, шумно выдохнув, снова зарывается лицом в мои волосы и по-звериному прикусывает шею сзади. От того места по плечам и спине тут же разлетаются стаи колких мурашек.

Мне нравится до одури.

— Не спится... — выдыхаю неслышно.

— Хозяйничаешь? — спрашивает, продолжая напирать и впечатываясь в меня налитым кровью членом.

— У тебя особо не похозяйничаешь, — он очень большой и крайне твердый, — Хотела приготовить тебе сырники или напечь блинов, но, в твоем холодильнике никого, кроме дохлой мышки.

— М-м-м-м... У меня есть холодильник?

— Ты не питаешься дома?

— Нет, а зачем?

— Понятно. Заварить чай?

Его ладонь, нырнув под футболку, быстро находить грудь и несдержанно, на грани грубости, ее сжимает.

— Я могу сварить кофе... У меня есть кофе — машина. Хочешь кофе?...

— Хочу.

— Эй...

Данилов разворачивает меня к себе лицо и заглядывает в глаза. Заспанный, чуть помятый, со взъерошенными волосами такой милый и сексуальный одновременно, что я начинаю мысленно пищать от восторга.

— Эй, ты меня стесняешься, что ли?

— Что?...

— Или болит? — хмурится он, — У тебя болит?...

— Нет!... Все в порядке, — заверяю, улыбаясь, — Просто я... Я просто...

— Что просто?...

— Просто я не каждый день просыпаюсь в квартире парня, с которым всего несколько часов назад лишилась девственности. Как бы... — он дергает бровями, и я продолжаю, — Как бы... весьма значимый момент для меня.

— Так для меня тоже, — говорит Данилов и выглядит при этом очень откровенным, — У меня не было до тебя девственниц... Я их вообще как огня боюсь.

— Серьезно?...

— Вполне. Ты не представляешь, через какие душевные муки я прошел, прежде чем привезти тебя сюда.

— Зачем? — склоняю голову, надеясь, что выгляжу кокеткой, — Зачем нужно было идти на такие жертвы, Денис?

— Жертвы?... — уголки его губ вздрагивают в усмешке, — Очень... очень сильно хотелось тебя.

Вот мы и подобрались к сути. Вдавив поясницу в столешницу, я держусь за нее обеими руками. Я так боюсь, что он скажет что-то, что может обломать рожки моим розовым единорогам!...

— Ты получил, что хотел, Денис... И что теперь?... Что ты теперь чувствуешь?...

— Кира...

— Блин, — подкатываю глаза, — Мне нужно знать, как распланировать лето.

— Я занимаю тебя на все лето!... — проговаривает он проникновенно, прижимаясь ко мне, — На каждый его день.

Что будет потом, когда все дни лета закончатся, и ему придет пора возвращаться в Штаты, которые я ненавижу всей душой, я думать пока себе запрещаю. Ведь остается крохотная надежда, что я сама устану от Данилова, разлюблю его и забуду уже второго сентября.

Потом смотрю в его темные глаза снизу и вверх и понимаю, что нет, нет ни единого шанса отпустить и разлюбить. Он с четырнадцати лет в моих печенках сидит, а сейчас и вовсе, после того, как стал моим первым мужчиной, как вирус заразил каждую клетку тела. Как я теперь без него?...

— Хорошо, — проговариваю шепотом, — Я втисну тебя в свое расписание.

Губы Данилова изгибает интимная, полная обещаний улыбка. Он нависает, врезаясь пахом в мой живот и, оцарапав висок утренней колючей щетиной, тихо проговаривает:

— Втисни, уж будь любезна.

Он целует меня в место около уха, прихватывает мочку и вынуждает закинуть голову. А, затем, обхватив ладонью шею, медленно проводит подушечкой большого пальца вдоль бешено бьющейся венки.

— У тебя ни единого шанса, Рокотова. Я твое основное блюдо на завтрак, обед и ужин.

— Нас быстро раскусят.

— Я готов не делать из нас тайну, — отвечает он.

— Нет!... — мотнув головой, отстраняюсь, — Давай пока никому не скажем!

— Давай, — соглашается легко, — Мне вообще похуй, Кира. Теперь уже поздно сожалеть.

Кира

— Кира, это же не нейросеть? — хмурится мама, глядя в экран своего телефона.

Папа обходит диван и останавливается за ее спиной прежде, чем я успеваю понять, о чем идет речь.

— Нет, — отвечает он за меня.

— Что там?

Падаю на диван рядом с мамой и заглядываю в ее телефон. А в нем фото с моей фотосессии за городом. Я опубликовала некоторые из них на своей странице в соцсети, но из-за Данилова, который не выходит из моей головы, не успела придумать, что сказать родителям.

— Эм-м... нет.

— Когда ты успела?... Ты мне ничего не рассказывала.

— Рассказывала!... — восклицаю, даже изобразив оскорбление, — Я говорила тебе, что у нас с девочками фотосессия.

— В студии.

— Да?...

Я старательно изображаю удивление, всей душой надеясь, что мое актерское мастерство поможет избежать гнева родителей.

— Кира?... — раздается позади строгий голос папы.

— Что?

— Ты поехала на разрушенный завод загородом и не сказала нам?

— Пап!... — оборачиваюсь к нему, — Ты чего? Это же сейчас едва ли не самое популярное у фотографов место!... Там все фотографируются.

— Это в тот день, когда ты попала под дождь, верно? — уточняет мама.

— Да!... Ты же видела, когда я вернулась...

— Промокшая до нитки, — договаривает она за меня.

— Нельзя гулять под дождем, — погрозив пальцем, вставляет свои пять копеек Поля, — Можно заболеть и умереть.

— Ну, мам!... Зато посмотри, какие красивые получились фотографии, — пытаюсь сменить тему разговора, пока они с папой не додумались запереть меня дома до конца лета.

— Красивые, Кира, — проговаривает она, — Очень. Но...

— Эй, вы чего?... — развожу руками, переводя взгляд с папы на маму, — Мне девятнадцать, и я не сделала ничего противозаконного. С нами была фотограф, ее