Развод в 40. Новое счастье - Марина Латрина

Я уже подрабатывала фотографом и неплохо зарабатывала, снимала свою квартиру; он жил с родителями и был убеждён, что настоящий будущий специалист должен полностью концентрироваться на учёбе, а не размениваться по мелочам. Первое время, пока мы встречались, мне частенько приходилось ночевать у его родителей — и Алевтина Андреевна каждый раз давала понять, без единого прямого слова, но предельно ясно, насколько ей неприятно чужое присутствие в её доме: то демонстративно стелила мне отдельно от Пети, то с утра поджимала губы, будто я явилась без приглашения.

К тому моменту мы встречались уже несколько месяцев, и мне, порядком уставшей от этих красноречивых взглядов и привыкшей всегда знать, чего я хочу, вдруг стало предельно ясно: я хочу двигаться дальше, а не мотаться между своей съёмной квартирой и домом свекрови, где мне были не рады. Я сама предложила ему съехаться.

Он поначалу мялся, ссылался на отсутствие денег, а я лишь отмахивалась: потом будет зарабатывать больше и всё возместит. После пары моих уговоров он наконец с радостью согласился — не в последнюю очередь, подозреваю, радуясь поводу вырваться из-под материнской опеки. Так было почти всегда: я предлагала, вкладывалась, двигала наши отношения вперёд, а он соглашался принимать — вот только тогда это называлось любовью, а не эксплуатацией.

Воспоминание обожгло сильнее, чем я рассчитывала, и я поспешно захлопнула крышку чемодана, будто вместе с ней можно было захлопнуть и память. «Ну хотя бы теперь, — подумала я с мрачной иронией, застёгивая молнию чуть резче, чем требовалось, — я наконец поняла, во что превращается двадцать лет благотворительности без ответных инвестиций. В банкротство. Причём не только финансовое».

Петя проснулся, когда я застёгивала молнию на втором чемодане — молнии визжали, дверцы шкафа хлопали, а он умудрился проспать всё это с завидной стойкостью, будто заранее готовился к профессии подсудимого, которому нечего терять.

— Что происходит? — спросил он сонно, ещё не до конца понимая, во что превратилось его утро.

— А на что похоже? На утро после твоего маленького приключения с другой? Собираю твои вещи, Петя, не тормози с логикой хотя бы сейчас.

Он посмотрел на чемоданы, потом на меня — и я узнала это выражение: ту самую быструю, отработанную годами практики работу мысли, с которой он готовился к сложным судебным процессам. Он собирался защищаться.

— Аня, давай поговорим спокойно.

— Поговорим. Вечером. — Я защёлкнула замок последнего чемодана и, не глядя на него, принялась одеваться на съёмку, точными, отработанными движениями раскладывая по сумке объективы. — А сейчас у меня работа, так что если не хочешь получить сумкой с оптикой по голове, лучше отойди и дай пройти.

Он послушно посторонился, что-то невнятно бормоча про «давай хотя бы пять минут поговорим», но я уже была у двери.

* * *

Весь день я провела на автомате: свет, ракурсы, улыбки избалованным моделям — привычная работа, за которой мысли о доме отступали хотя бы на время. Снимали коллекцию верхней одежды для осеннего номера журнала — модель, юная и порывистая, никак не могла поймать нужное настроение, и я, вместо того чтобы раздражаться, вдруг с какой-то отстранённой ясностью подумала: как странно, что чужая беззаботность сегодня кажется почти обидной роскошью.

В перерыве между кадрами меня застал звонок от Виктора Аркадьевича — просто уточнить график на следующую неделю, — и я, к собственному удивлению, отвечала совершенно спокойным голосом, будто моя жизнь не рушилась прямо на глазах, а просто немного скорректировала маршрут.

Когда я вернулась вечером домой, Петя уже был там — что само по себе было странно, потому что раньше девяти он дома практически не появлялся. «Надо же, — мысленно фыркнула я, снимая туфли в прихожей, — даже соизволил прийти вовремя. Видно, извиняться — это единственное, ради чего он готов приезжать по расписанию».

На столе стоял ужин из моего любимого ресторана — коробки, ещё пахнущие свежей едой, аккуратно расставленные, как будто он старательно готовился к разговору.

— Заказал ужин, — сказал он, кивая на стол с видом человека, ожидающего благодарности. — Твой любимый ресторан.

— Как трогательно, — я приподняла бровь, снимая пальто. — Прямо целый жест доброй воли. Жаль, что вчера ты этим жестом почему-то занимался с другой.

Я подошла ближе к столу и, заглянув в коробки, невольно хмыкнула — тушёная утка, острая лапша, никакого намёка на мои любимые роллы с лососем, которые я заказывала здесь годами.

— Э-э-э, Петь, — я приподняла коробку с лапшой с видом человека, разглядывающего вещественное доказательство. — Это твой заказ, не мой. Действительно впечатляет: ты умудрился забыть, что ест твоя жена, но не забыл забронировать номер для своей пассии в том же отеле, где я праздновала свой юбилей, на котором ты, кстати, тоже должен был присутствовать. Расставляешь приоритеты, как всегда, мастерски.

Он неловко замолчал, явно сообразив, что попался на мелочи куда красноречивее любых слов.

— Как Серёжа, кстати? — спросил он, торопливо меняя тему. — Мама сказала, приболел — созванивалась с твоей матерью, узнавала.

— Раньше тебя это как-то не особенно волновало, — сухо заметила я, садясь напротив. — Но раз уж спросил: температуры нет, чувствует себя хорошо. Хотя, если тебе действительно интересно самочувствие собственного сына, у тебя, вообще-то, есть свой телефон и его номер в нём — мог бы и сам позвонить, а не выяснять через двух бабушек.

Он сел напротив меня, аккуратно, будто на переговорах с оппонентом, сложил руки на коленях.

— Аня, то, что вчера случилось… Это ничего не значит. Правда. Я был пьян, эта девица сама ко мне пристала, я даже не понял толком, как оказался в этом номере, и…

— Надо же, какая наглая особа, — я сложила руки на груди с деланым сочувствием. — Взяла и силой утащила взрослого сорокапятилетнего мужчину в оплаченный им же номер отеля. Кошмар просто. Может, стоит подать на неё заявление за похищение? А вообще почему это ты был пьян в четырнадцать ноль-ноль, когда заселялся в номер? Может две недели назад, когда ты писал про «срочное совещание», ты тоже был пьян и уединялся с кем-то в отеле? Сколько это уже длится, Петь?

Он замолчал — впервые за весь разговор ему нечего было ответить.

— Я хочу развода, — сказала я, и произнести это оказалось на удивление легко — легче, чем я думала все эти бессонные часы.

Петя помолчал, потом заговорил снова — уже мягче, будто перестроил тактику на ходу.

— Аня, у нас ребёнок. Восемнадцать лет вместе. Мы хорошо жили — разве нет? Ты правда готова всё это перечеркнуть