Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

— По-твоему, он такой плохой, а ты — хороший, приехал меня спасать? — усмехается она. — Нет, Артурчик, всё не так. Он и пальцем меня не тронул, — она делает паузу. — Он сказал, что влюблён в меня. Представляешь, да?

Я нервно сглатываю, чувствуя, как горло перехватывает.

— И что ты ему ответила?

Она медленно, с ледяным презрением, проговаривает почти по слогам:

— Не твоё дело, Миллер.

Она тычет указательным пальцем мне в грудь. Удар острый, точный.

— Моя жизнь — не твоё дело.

Ещё один толчок, на этот раз ещё сильнее.

— Мои мужчины — не твоё дело! А ты иди к своей девушке.

— Я закончу с ней. Прямо сегодня закончу.

Это решённый вопрос. Я знаю, что Нелли будет больно. Знаю, что она возненавидит меня, но я не могу продолжать, когда всё во мне рвётся к другой женщине.

— Чтобы что? Я не вернусь к тебе, Миллер. Ты мне больше не нужен. Я ждала тебя девять лет назад. Я прислушивалась к шагам в подъезде, думая, что ты однажды придёшь. Телефон проверяла, как сумасшедшая, по сто раз — вдруг ты позвонишь или напишешь. Но когда не дождалась, пошла к тебе сама. И что я там увидела?

Молчу. Не потому что не помню. Я всё помню. Я просто не хочу это озвучивать.

— Блондинку в моей футболке я там увидела, — толкает меня в грудь. — В футболке, которую я тебе подарила. Лучше бы ты её сжёг или как половую тряпку использовал, чем отдал той, которую трахал перед моим приходом.

Схватив её и прижав к себе, пытаюсь остановить, а она смотрит на меня безумными глазами, брыкается и продолжает сводить с ума.

— Давай, расскажи мне, Миллер, скольких женщин ты перетрахал за эти девять лет? Много их было у тебя, а?

Её ядовитая ирония с каждым разом ранит всё сильнее.

— А хочешь узнать, сколько мужчин у меня было после тебя? — продолжает она с диким блеском в глазах, будто наслаждаясь моими мучениями, выливая на меня всю горечь.

— Нет, не хочу!

— А я тебе всё равно расскажу! Ноль! Никого! Ни одного! Я ни с кем не спала после тебя! Живи теперь с этим!

Последние слова — уже крик, от которого звенит в ушах.

Я не выдерживаю.

Моя рука сама взлетает, обхватывает её лицо. Ладонь прижимается к щеке, пальцы впиваются в волосы у виска. Под пальцами горит её кожа, будто всё ещё влажная от недавних слёз. В чёрных глазах вспыхивает шок, а потом — ответная ярость.

Я притягиваю её лицо к своему и целую.

И вот он — мой окончательный приговор. Я первый проиграл, капитулировал в этой войне, потому что в этом поцелуе вся моя ревность и злость, всё отчаяние и желание снова быть с ней.

Я целую её сильно, отрезая ей воздух и пути к отступлению, пытаясь стереть и его слова, и её слёзы, и ненависть ко мне, и все эти долгие, пустые годы без неё.

Дай мне шанс забыть тебя Стань невидимым. Забери мечты И воспоминания — они без твоей любви Всю душу лишь мне изранили

Принцесса Авеню, "История любви"

Мара

Любовь — это боль.

Любовь — это ад.

Любовь — это безумие.

И в это безумие мы снова ныряем вдвоём, забывая обо всём на свете. Вся Вселенная сужается до размеров одной комнаты. До его губ, грубо целующих мои, до его пальцев, больно врезавшихся в мой затылок, не давая оторваться, отступить, опомниться.

— Ненавижу тебя, — шиплю, сжимая его рубашку в районе груди.

— Мы потом об этом поговорим, — и он снова целует, а я поддаюсь.

Сначала — шок, ярость, попытка вырваться. Но где-то глубоко внутри, под слоями гнева и боли, баррикады ломаются и рушатся. Чувства, которые я сдерживала все эти дни, недели, годы, прорываются сокрушительным потоком сквозь треснувшую плотину, смывая разум, стыд, все «нельзя» и «мы не должны».

Мы как-то доходим до кровати и падаем на неё, сплетённые, как два бойца в схватке, где нет победителей.

Одежда летит на пол — туда же, в пропасть, моя гордость, мои границы, мой здравый смысл.

Его руки — повсюду. Грубые, требовательные, знающие моё тело наизусть даже спустя столько лет. Мой разум отчаянно сигналит где-то на задворках: «Стой! Что ты делаешь? Он не свободен!» Но тело его не слушает. Оно помнит. Оно скучало. Оно рвётся навстречу этому знакомому, яркому огню, который опалит мои тонкие крылья.

Когда Артур входит в меня — резко, глубоко, заполняя всю пустоту, — я вскрикиваю. Не от боли, а от освобождения. От этого невыносимого, пограничного ощущения, что всё снова на своих местах и в то же время всё рушится окончательно.

Вцепившись в него ногтями, обвиваю ногами, притягивая ещё ближе, подставляя шею для обжигающих поцелуев, а потом целую сама. Целую, кусаю, наказываю его и себя.

Мы двигаемся в бешеном ритме, без нежностей и слов. Только хриплое дыхание, стоны, его признания, которые я предпочла бы не слышать.

— Моя… — шепчет в ухо, врезаясь сильнее, до сладкой боли впиваясь пальцами в кожу на ягодицах.

— Не твоя… — обнимая его и задыхаясь, протестую.

— Всегда была только моей.

— Заткнись, Миллер. Просто заткнись, — цежу сквозь зубы, царапая ногтями спину.

Мы запустили программу самоуничтожения. Наша очередная попытка друг другом надышаться. Попытка через минутное наслаждение выжечь душевную боль, копившуюся годами.

И как итог — мощный взрыв внутри, от которого я отвыкла и которого не ждала. Но это было ярко — до красных пятен перед глазами, до забытой пульсации внизу, до полнейшего забытья.

Я кричу, впиваясь зубами ему в плечо, чувствуя, как всё внутри сжимается и разрывается на миллионы искр. В ту же секунду Артур резко вырывается из меня и с хриплым стоном оставляет на животе тёплые, липкие полосы.

Томительная, вязкая тишина нарушается нашим неровным, тяжёлым дыханием. Вся вода из плотины выплеснулась, а после пришло холодное, отвратительное осознание.

Открыв глаза, вижу его над собой. В его глазах тлеют угольки страсти, а с губ слетает признание:

— Я люблю тебя.

Воздух в лёгких замирает. Эти слова я ждала много лет назад, но так и не услышала.

А я его, оказывается, и не переставала любить. Но это моё личное проклятие, о котором ему не обязательно знать. Это ничего не исправит. Наоборот — усугубит.

Я не отвечаю. Просто медленно поворачиваю голову вправо, смотрю на стену, избегая его взгляда