Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Я просто убегаю… трусливо или нет — убегаю. От него, от себя, от внезапной неразберихи в личной жизни.

Ветер не только гонит листья по земле, но и забирается под блузку, развевает волосы. Слёзы текут по щекам, и я даже не пытаюсь их смахнуть. Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам — мимо светящихся окон, мимо чужих жизней.

Жанибек, к счастью, не бежит за мной и не пытается вернуть. Он слишком горд и слишком умён для этого. И я благодарна ему за порядочность.

Я наконец останавливаюсь и задыхаюсь: воздуха в лёгких катастрофически не хватает. В голове крутится одна и та же карусель из мыслей: запуталась. Запуталась ещё больше. Сердце снова не слышит разум. Разум, который кричит: «Не делай этого! Не наступай на те же грабли! Не сбивайся с ритма только потому, что он снова рядом!»

Отдышавшись, вытираю слёзы и отвожу волосы от лица.

В сумке звонит телефон. Я вытаскиваю его из кармашка и смотрю на дисплей.

Артур.

Что тебе надо? Зачем ты звонишь, если знаешь, что я уехала с другим?

Проклятое, бестолковое сердце, которое молчало рядом с хорошим человеком, сейчас бьётся так сильно, что будто пробивает грудную клетку насквозь. Я злюсь. Страшно злюсь — на него, на себя, на то, что снова вхожу в эту проклятую реку.

Принимаю вызов и, опустив все любезности, говорю:

— Что тебе надо, Миллер? Рабочий день закончился.

Я не умру без твоей любви Но только что-то болит в груди Наверно сердце моё Не хочет тебя терять

Челси, "Я не умру без твоей любви"

Артур

Сидя в салоне, сжимаю одной рукой руль, а другой — холодный корпус телефона. Вспоминаю, как, потеряв самообладание, бил по клаксону, как идиот. А она стояла там, с ним, и потом скрылась в его машине, не оглянувшись.

Автомобиль я припарковал у какого-то ресторанчика — просто потому, что это было единственное свободное место. Мотор заглушён, но в голове — вой сирен. Мимо проносятся огни, свет фар выхватывает пыль на лобовом, чужие лица за стёклами. Я не вижу их, потому что думаю о ней.

Я не понимаю, что делаю, зачем звоню.

Каждый новый гудок — удар по нервам. Наконец пауза… она взяла, и я слышу шум улицы, машин, ветра. И, наконец, её голос. Он какой-то сдавленный, хриплый, натянутый.

— Что тебе надо, Миллер? Рабочий день закончился.

Мне он не нравится. Совсем. Что-то случилось до моего звонка.

— Ты плачешь? Мара? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю обдумать вопрос.

— Это не твоё дело. Зачем ты звонишь?

Она не отрицает. Значит, плачет. Флэшбэк ударил в голову: я вспомнил её слёзы и то, как они меня бесили в конце нашего брака. А теперь сижу в машине, слушаю её дыхание в трубке и цежу сквозь стиснутые зубы:

— Ты плачешь. Он тебя обидел? Где ты? Я заберу…

— Я ещё раз повторяю: это не твоё дело.

— Где ты? Адрес? — требую я, уже почти не владея собой.

— Пошёл ты.

Тишина. Резкая, как пощёчина. Она сбросила.

Я тут же набираю снова.

Гудки. Один, второй, третий… Она не берёт.

Бросив телефон на пассажирское сиденье, рывком завожу мотор. Звук двигателя кажется мне криком ярости. Врубаю поворотник, выкручиваю руль и вливаюсь в поток машин.

Мысли, как сумасшедшие, бьются о черепную коробку.

Она плачет. Он её довёл. Что он сделал? Что он ей сказал?

Но внутри всё выжжено ревностью — слепой, бешеной и горькой. От неё горит за грудиной, и больше ничего не имеет значения, когда я думаю о том, что Мара была в той машине, что тот, другой, наверное, целовал её, трогал… что она могла быть с ним.

Я несусь по улицам, почти не замечая светофоров. Один раз резко торможу, когда выскакивает пешеход, и бью ладонью по рулю. Второй раз сигналю нетерпеливо в спину задумавшемуся водителю, потому что он не поехал на зелёный.

Нервы на пределе. Не знаю, дома ли она, но я поеду туда, потому что мне нужно увидеть её. Мне нужно просто знать, что она в безопасности.

Наконец заезжаю в её двор и, пока делаю круг в поисках места, вижу, как у её подъезда останавливается такси.

Мара выскакивает из машины и, не оглядываясь, бежит к двери, будто за ней гонятся.

Я как попало паркуюсь и, заглушив мотор, выскакиваю на улицу. Пересекаю тёмную детскую площадку, подбегаю к подъезду как раз в тот момент, когда тяжёлая дверь захлопывается за одним из жильцов.

Не успел, твою мать.

Даже если я позвоню, она не откроет. В прошлый раз прокатило с её соседом, который принял меня за курьера и впустил. Второй раз мне так не повезёт, но я всё равно набираю номер наобум.

И удача улыбается мне и в этот раз, потому что дверь открывается и из подъезда выходят парень с девушкой. Поглощённые друг другом, они смеются и не обращают на меня внимания. Я шагаю в сторону, ловлю дверь, киваю им с благодарностью и проскальзываю внутрь, пока они не опомнились.

Я не бегу — я почти лечу на её этаж. Сердце колотится не от пустяковой нагрузки, а от той же дикой, неконтролируемой энергии и эйфории.

Её дверь. Знакомая, серая. Подношу кулак, стучу несколько раз и зову её.

— Открой!

Молчит. Но я знаю, что слышит.

— Мара, открой, прошу тебя. Открой.

Я слышу её шаги. Замок щёлкает, дверь открывается, и вот я вижу её на пороге.

Она не плачет, но я замечаю лёгкую припухлость век и красноватые тени под глазами. Но не это главное. Главное — взгляд. В нём чистая, концентрированная ненависть. Такая, от которой физически сжимается всё внутри. Её грудь вздымается от гнева, губы сжаты в бледную узкую полоску.

Я прохожу внутрь, и она отступает, давая войти.

— Что опять? — полоснула острым лезвием.

Я подхожу ближе, нарушая все мыслимые границы, и просто смотрю.

Вглядываюсь в каждую черточку её лица, в эту смесь ярости и уязвимости. И понимаю, как чудовищно глубоко я провалился. Не в прошлое. В неё. В эту женщину, которая стоит передо мной сейчас, готовая разорвать меня на части.

Я хочу закрыть её собой от всего мира. От её слёз, от той боли, что я когда-то ей причинил.

— Ты всё-таки плакала. Почему? Он ударил тебя?

Она фыркает. Короткий, резкий, невероятно