Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Насколько мне было хорошо с ним несколько секунд назад, настолько мне плохо теперь.

Артур склоняется надо мной снова. Его рука тянется к моему лицу, губы ищут мои в попытке закрепить эту хрупкую, болезненную связь. Я не кричу, не вырываюсь с силой. Я просто поднимаю руку и отталкиваю его от себя, выстраивая новые барьеры.

Он ложится рядом на спину, резко вздыхает и проводит ладонью от лба к волосам.

— Мара, — в его голосе теперь не признание, а растерянность, почти мольба. Он ждал чего угодно — ответной страсти, слёз, крика, но не этого ледяного молчания.

Я не смотрю на него. Опускаю глаза на живот и вижу следы нашей дикой, животной близости. А ещё чувствую стыд — такой всепоглощающий, что заставляет содрогнуться. Что же я наделала? Откатилась на девять лет назад. На край того же обрыва.

Вытянув руку в сторону, открываю ящик подвесной прикроватной тумбы. Там у меня салфетки для снятия макияжа. Нащупав пачку, вытаскиваю пару и вытираю живот. Контраст тёплого и холодного ощущается сразу. Под рёбрами страшно печёт. Мне ещё предстоит всё переосмыслить, а пока я в ступоре.

Он наблюдает за мной, и после того как я заканчиваю, сажусь на кровати, свесив ноги и обняв подушку, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

— Тебе лучше уйти, Артур, — говорю я тихо.

Он замирает.

— Почему?

— Ты несвободен. У тебя есть женщина, — продолжаю всё тем же тоном, в котором нет ни упрёка, ни боли. Просто факты и голая правда. — Ты только что изменил ей со мной. Чёрт, — кусаю губы.

— Я решу эту проблему. Я же сказал.

— Не надо, — останавливаю я его, всё так же не поворачиваясь. — Не ломай ничего. Это не стоит того. Твоя девушка не виновата в том, что мы сорвались.

— Мы ещё к этому вернёмся. Поговорим спокойно.

— Нет, уже не надо, — оборачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом. — Пожалуйста, не приходи ко мне больше. На работе я не буду отсвечивать.

Артур смотрит на меня, и в его глазах идёт борьба. Затем он молча, с трудом поднимается. Начинает собирать одежду, не глядя на меня.

Я снова отворачиваюсь и неподвижно сижу, уставившись в тёмный квадрат окна. Кажется, Миллер всё ещё ждёт, что я остановлю его, обернусь, попрошу остаться — как раньше, когда мы скандалили, а потом вот так страстно мирились.

Но больше этого не произойдёт.

Я слышу, как он выходит из комнаты, копошится в прихожей, обуваясь, а потом уходит, громко хлопнув дверью.

— Прощай, Артур, — говорю в пустоту.

На перекрёстке двух дорог Не развести уже огня. Простимся мы на вечный срок, Когда забудешь ты меня.

Борис Моисеев, "На перекрестке двух дорог"

Моё состояние в психологии чаще всего описывают не как «слабость», а как откат — момент, когда холодный разум сталкивается с телесной и эмоциональной памятью.

Я сижу в темноте, завернувшись в халат, и пытаюсь понять: что произошло и почему он взломал мои внутренние замки?

Я ведь была уверена в себе. Уверена, что разлюбила. Нет, правда. Боль притупилась — она больше не резала каждый день, а стала фоновым шумом. Зависимость ослабла — я перестала искать его лицо в толпе и вздрагивать от звонков, думая, что это он. Я вернула себе контроль над своей жизнью и пошла вперёд. Мозг выдал чёткий рапорт: «Миссия выполнена. Ты справилась».

И я ему поверила.

Но это была лишь иллюзия, которая растворилась, как только меня жёстко триггернуло — когда он поцеловал меня в прихожей.

Тот поцелуй стал ключом, мгновенно открывшим запретную комнату в моём теле. Оно, оказывается, всё ещё хранило память о том остром, пьянящем удовольствии, которое было только с ним. Оно помнило тысячу условных рефлексов: как пахнет его кожа, как звучит его дыхание рядом, как отзывается на его прикосновение каждая моя клеточка.

Тело отреагировало быстрее, чем разум успел сформировать протест. И начался ад. Внутренний разрыв. Гражданская война.

Разум орал, как сирена: «Стой! Нельзя! Ты же всё поняла! Ты уже выбралась! Это ловушка!»

А телу хотелось разрядки. Хоть на секунду вспомнить, что я женщина, что я могу чувствовать. Мой хвалёный контроль рухнул под давлением химии.

Выключив телефон, я проплакала всю ночь, а утром встала опухшая, отёкшая, в дурацком настроении. В отражении на меня смотрела просто уродина. Не помогли даже патчи, поэтому пришлось надеть чёрные солнцезащитные очки и вызвать такси до работы.

И вчера, и сегодня меня преследует острое чувство вины — перед девушкой Артура и перед Жанибеком. Перед ним — в особенности, потому что я вчера убежала, показав ему, какой могу быть вспыльчивой. Жан не заслужил такого. Он хороший. Очень хороший человек. Это я и мои тараканы сходят с ума.

В такси я пишу ему сообщение и стираю… И так три раза. Журналист, а не могу найти правильных слов, чтобы объясниться. В итоге, приехав на работу и закрывшись в кабинете, звоню ему и долго слушаю гудки.

— Да? — спрашивает он спокойно.

— Жанибек, привет, это я, — кусаю губу и сжимаю пальцами корпус мобильного.

— Привет, Мара, — вздыхает он. Обижен, я понимаю. — Что-то случилось?

— Случилось, да, — царапаю ногтями лоб в попытке найти правильные слова. — Я вчера вспылила и была не права. Прости меня, пожалуйста.

— За что?

— За то, что я дала тебе повод, — задерживаю воздух в лёгких. — За то, что я… я не смогла ответить тебе взаимностью. Прости меня.

Несколько секунд он просто молчит, и в какой-то момент мне кажется, что он уже не со мной, хотя звонок не сброшен.

— Жан…

— Я понял. Я тебя услышал, Мара. Спасибо за звонок. Извини, но мне надо идти.

— Конечно, — спохватываюсь я, но он, не дослушав, кладёт трубку.

Я швыряю мобильный на стол и, откинувшись на спинку кресла, закрываю глаза и кружусь. Когда открываю их, вижу на широком подоконнике идеальный букет. Запах до сих пор стоит на весь кабинет. Что же теперь делать, если сердцу не прикажешь?

Собравшись с мыслями, начинаю готовить темы для планёрки. Когда звонит внутренний телефон, я напрягаюсь, боясь, что это Миллер, но, услышав голос друга, вздыхаю с облегчением.

— Зайдёшь?

— А что мне за это будет? — хмыкаю я, тянусь за солнцезащитными очками.

— Сплетня, — усмехается Айдар.

— О, свежие сплетни. Это мы всегда пожалуйста. Иду, — приходится приложить усилие, чтобы звучать беззаботно, но я боюсь, что, увидев меня, главред всё поймёт.

Так и происходит.

— Не