Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

— Артур, спасибо, — тяжело дыша, просит глава семьи. — Пожалуйста, позвони мне, даже если ночью что-то узнаешь.

— Да, конечно, — обещаю я и выхожу из комнаты.

До калитки меня провожает Алмас. Мы почти не говорим, только обмениваемся короткими фразами. Но когда я открываю машину с пульта, Алмас первым протягивает руку и говорит:

— Вы снова вместе?

— Нет, — пожимаю его ладонь.

— Почему ты нам помогаешь?

— Потому что люблю её. Хотя она мне не верит.

— Ясно.

Отпускаю его руку, обхожу машину спереди и открываю дверь. Эта дорога до дома будет долгой, несмотря на то что на улицах пусто. Мои мысли — все до единой — сосредоточены только на Маре. Я не могу думать ни о чём другом, и меня разрывает на части, когда я вспоминаю её лицо в аэропорту; её голос в телефонной трубке, когда она ответила: «Хорошо, я буду»; тепло её кожи под моей ладонью, когда я прикоснулся к ней в последний раз и она не отстранилась.

Сквозь страх и воспоминания пробивается острая боль от того, что я так и не смог донести до неё самое главное. Не те слова, что вырывались в порыве страсти или злости, а те, что копились все эти девять лет тишины и все эти недели нового безумия. Что я люблю её такой, какая она есть. Люблю сильную, вспыльчивую, добрую, ранимую, временами невыносимую и такую настоящую.

Я крикнул бы ей прямо сейчас, что хочу быть с ней. Не владеть, не контролировать, не исправлять. А просто быть рядом. Со всеми нашими трещинами и обломками. Со всеми нашими грёбаными принципами и ошибками.

Я сказал бы ей, что вырос. Что теперь боюсь не её ярких чувств, а их отсутствия. И хочу теперь не идеальную картинку, а эту сложную, колючую, невероятную реальность.

Но тогда, девять лет назад, всё получилось по-дурацки, и со своими чёртовыми границами, холодностью и желанием вернуть былую стабильность я отпустил её, но ни с одной женщиной не почувствовал того, что чувствовал с ней.

А ты была нигде и в каждом уголке А ты несла весь белый свет в одной руке И запах роз напрасно брошеных тобой Развеял ветер по земле Я каждый день искал неведомо зачем Хотя бы тень, хотя бы эхо вдалеке А я искал в недавно выпавшем снегу осколки лета

Валерий Меладзе, "Осколки лета"

Войдя в квартиру, бросаю ключи на консоль с такой силой, что они звенят, отскакивают и падают на пол. Не поднимаю. Разуваюсь, стягиваю пиджак, бросаю его на спинку дивана. Иду в спальню по темному коридору.

Уже два ночи, тишина давит на виски, я вытаскиваю телефон из кармана брюк и снова нажимаю ее номер в надежде, что пойдут гудки. Но вместо них опять слышу: “Абонент временно недоступен”.

Падаю на кровать и упираюсь взглядом в темный потолок. Дышу тяжело, как будто воздуха не хватает. Веки наливаются свинцом от усталости и беспомощного отчаяния. Сознание начинает плыть, сопротивляясь, цепляясь за её образ, смех, глаза, полные ненависти и тоски. А потом проваливаюсь в чёрную, беспросветную пустоту, где нет даже снов.

И вдруг… солнечный свет бьёт прямо в лицо, пробиваясь сквозь щель в неплотно задернутых шторах.

Я морщусь, поворачиваюсь на бок, и медленно, открываю глаза, пытаясь сфокусировать на размытом силуэте передо мной.

Когда возвращается резкость, я вижу ее. Так близко, что мне бы закричать, но я молчу.

Мара лежит на моей кровати, на боку, и лицом ко мне. Подложила руку под щёку, и смотрит на меня. В уголках её губ играет та самая, редкая, спокойная, настоящая улыбка. Та, которую я видел, кажется, сто лет назад.

— Мара…

Все внутри меня трещит, ломается, перестраивается. Страх, ярость, боль, бессилие последних часов….Все разом схлопывается в одну точку, а потом взрывается немым, оглушительным фейерверком чистой, невероятной, невыносимой радости от ее присутствия, даже когда я понимаю, что это всего лишь сон.

Она так реальна и так красива, что сердце с разбега прыгает на ребра, и мне так хочется ее обнять, но… я будто прикован к этому матрасу и подушке. Не могу пошевелиться, а она просто смотрит на меня и молчит.

Улыбка на её губах становится чуть загадочней, свет в глазах — глубже. И кажется, она знает все вопросы и все ответы, но сейчас не время для них.

— Где ты? — спрашиваю я уже громче.

Боль и страх из реального мира начинают просачиваться и сюда, в эту хрустальную параллельную реальность.

— Тебе страшно? Ты в безопасности?

Но Мара ничего не говорит. Только медленно качает головой.

Пошевелив рукой на одеяле, она медленно и плавно протягивает ее через разделяющую нас полоску солнечного света. Я делаю тоже самое, внезапно понимаю, что паралич отступил. Наши ладони соприкасаются в одной точке. Ее кожа — мягкая, теплая, безумно родная.

И вся наша история проносится перед глазами. Боль, злость, страсть. привязанность, разлука, новая встреча… То, как я украдкой смотрел на нее, когда заходил в ньюсрум, а она — еще практикантка — сидела за компьютером и кусала губы, сосредоточенно глядя в монитор. Я был с ней слишком строг, отправлял переписывать, а она потом приходила с красными глазами. Она отличалась от других практиканток. В ней был ум, стержень, жажда знаний, стремления. И этим мне понравилась. А потом во время одной из попоек в баре мы вышли покурить, и один из “старых” журналистов, сказал, что Мара, похоже, ко мне неровно дышит. Я ответил, что ему показалось, на что он посоветовал к ней присмотреться.

И да, он оказался прав. Но к тому моменту, неровно к ней уже дышал и я.

— Я приеду за тобой и заберу тебя, — обещаю, переплетая наши пальцы.

Моргнув один раз, Мара будто говорит мне, что ждет, что я все делаю правильно.

Солнечный луч, лежавший все это время время между нами, становится ослепительно ярким. Её образ тает, растворяясь в золотистом сиянии. Но ощущение тепла от её ладони в моей остается со мной, когда я просыпаюсь.

В комнате полумрак, шторы всё так же неплотно задернуты, но за окном — уже не ночь, а предрассветная мгла. Я лежу в брюках и рубашке на заправленной большой кровати. Ладонь, что во сне держала её руку, сжата в кулак.

Это будет очень долгий день.

Не знаю, как просочилась информация, но информагентства с утра выпустили статью о