Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Наконец возвращается медсестра. В руках у неё пластиковый стакан с водой. За ней стоит молодой врач — тот самый, что осматривал меня раньше. Не знаю, было ли это вчера или уже сегодня. Я дезориентирована в пространстве и времени, и это пугает до чертиков. Только сейчас я осознаю, что у меня в голове нет ни одного номера близких. Я не помню телефоны родителей, сестры, брата, друзей. Только то, что я — Акмарал из Алматы.

Взяв стакан, я жадно пью воду, и капли стекают по подбородку к шее.

Врач смотрит на меня, и на его лице появляется лёгкая, обнадёживающая улыбка.

— Good news for you, — говорит он. — They came for you. (Хорошие новости. За вами приехали.)

Я замираю, потом медленно вытираю губы и подбородок пальцами. В висках начинает стучать чаще — уже не столько от боли, сколько от страха.

— Who? Someone from the embassy? (Кто? Кто-то из посольства?)

Врач качает головой.

— A man. Your husband. (Мужчина. Ваш муж.)

Мир переворачивается. Воздуха будто не хватает в этом душном помещении с десятком других пациентов. Сердце делает кувырок, замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, дробит рёбра изнутри.

— Arthur? — переспрашиваю я шёпотом, не веря ушам. — He is here? Right now? (Артур? Он здесь? Прямо сейчас?)

Врач кивает.

— Yes. Arthur. I let him come for one minute. Then we decide what to do with you. (Да. Я пущу его на минуту, а потом мы решим, что делать дальше.)

Он уходит, а я смотрю на свои дрожащие пальцы, сжимаю и разжимаю их. Не отпускает чувство, будто я всё ещё сплю. Может, ущипнуть себя побольнее?

Артур здесь. В Непале. В этой клинике.

Как он меня нашёл?

Проходит несколько минут, прежде чем я слышу за шторкой приглушённые голоса. Потом ткань снова отодвигается.

Сначала я вижу врача, потом перевожу взгляд на высокого мужчину за ним.

Это он.

Артур выглядит очень уставшим, помятым, измотанным. Наши глаза встречаются. Врач что-то говорит, но я уже ничего не слышу. Мы просто смотрим друг на друга и ведём немой диалог, понимая всё без слов. Раньше мы кричали — и не слышали. Теперь молчим — и понимаем.

Я вижу тревогу на его лице. Вижу глубокую боль, будто удар пришёлся по нему самому. Вижу злость — да, она там есть, зажатая в напряжённых скулах. Наверное, на меня. На моё упрямство. На то, что я уехала и попала в беду.

Но сквозь всё это пробивается что-то ещё. Огромное, безоговорочное, сильное. Способное разрезать тьму последних часов. Это любовь. Не та страстная, жгучая, разрушительная, что была между нами раньше. А другая. Взрослая. Тихая. Нежная. Та, что привела его через полмира в охваченный беспорядками город.

Я не могу в это поверить. Мозг отказывается принимать факт: он проделал этот путь ради меня — в закрытый Катманду. Или он уже не закрытый?

Из речи врача я улавливаю лишь обрывки. Кажется, он говорит, что через две недели нужно сделать МРТ. В острой фазе его не делают, а у меня как раз она. Я молча киваю. Потом врача кто-то зовёт, и он, коротко извинившись, уходит.

Мы остаёмся одни. Задёрнутая шторка создаёт иллюзию уединения.

Артур не говорит ни слова. Не здоровается. Не спрашивает, как я. Он просто делает два стремительных шага к койке, наклоняется и обнимает меня за плечи — осторожно, заботливо. Его губы прикасаются к макушке.

— Мара… дурочка моя, — шепчет он.

Во мне ломается всё напряжение. Слёзы подступают к горлу горячим комом и вырываются наружу. Я обвиваю руками его талию и утыкаюсь лицом в его солнечное сплетение — в тёплый, живой, знакомый запах. Здесь, в этом чужом мире, он пахнет домом. Абсолютной безопасностью.

— Я хочу домой, — плачу я ему в грудь. — Я очень хочу домой, Артур.

Он прижимает меня крепче и снова целует в голову. Я слышу его низкий, сдавленный, но уверенный шёпот:

— Поедем. Я больше тебя никуда не отпущу.

Я цепляюсь за рукав его лёгкой куртки, как за спасительную соломинку. Я не помню, чтобы в браке с ним чувствовала себя защищённой. Тогда я была уязвима. А сейчас мне просто хочется укрыться в его объятиях и больше ни о чём не думать.

Уходить не стану я, спи, моя желанная, Сон уже прилип к ресницам. Тает вечер голубой, а моя любовь с тобой, Пусть она тебе приснится, сон прилип к твоим ресницам...

Александр Розенбаум, "Колыбельная" (Я люблю в исполнении Натальи Фаустовой)

Мне запретили лететь домой в ближайшую неделю из-за перенесённого сотрясения мозга и потери сознания. Врач частной клиники, куда меня отвёз Артур, рекомендовал полный покой и постельный режим: никакого телевизора, чтения, телефона. Лететь в самолёте сейчас нельзя, так как перепад давления, шум и стресс могут ухудшить состояние и спровоцировать кровотечение или другие серьёзные проблемы.

Я очень расстроилась, потому что находиться здесь мне уже не в радость. Снова поговорила с родителями, услышала родные голоса и их наставления, чтобы я оставалась там, пока врач не разрешит лететь.

— Вас не смущает, что я здесь с Артуром?

Артур вышел из моего номера и пошёл к себе, чтобы дать мне время поговорить с мамой и папой. Он купил мне новый телефон и местную сим-карту. Мой мобильный, к сожалению, безвозвратно утерян, как и сумка с кошельком, наличными и казахстанской карточкой.

— Меня — нет, — вздохнув, говорит папа.

Мама молчит. Я знаю, что ещё отхвачу от неё за свою беспечность, но пока она очень переживает, а я виню себя за то, что заставила их поволноваться. Хотя, по большому счёту, моя травма не связана с профессиональной деятельностью. Это роковая случайность — я просто оказалась не в то время не в том месте. И чёрт меня дёрнул пойти в супермаркет. Я даже не помню, зачем мне туда понадобилось.

— Мам, — зову её.

— Я не могу быть против или за, — отвечает она тихо. — Для меня главное, что ты в безопасности.

— Хорошо, — отвечаю сипло, закрываю глаза и сдерживаю слёзы. Мне противопоказано плакать и нервничать, поэтому я их просто