Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Айдар говорит, что девочки-журналистки плачут и работа встала, будто из механизма убрали один винтик, но самый важный, и он просто перестал крутиться.

— Я проверяю каждые пять минут ленты. Аэропорт еще не открыли, — войдя в кабинет, сообщает Айдар.

— Я говорил с однокурсником из МИДа. Посольство в Нью-Дели связалась в Катманду с каким-то людьми, те обещали помочь. Но в отель она так и не вернулась.

— Значит, ждем новостей от посольства.

— Да.

Постоянно смотрю на часы, обновляю ленту и жду хоть каких-то новостей. И вот, наконец, в три часа приходит информация о том, что аэропорт в столице Непала открыт, авиасообщение возобновилось. Мне сразу же звонит Айдар с этой же новостью, а я уже захожу на сайт электронных билетов и ищу билеты на ближайший рейс до Катманду.

Он есть.

Сегодня в 21.00 через Китайские Южные Авиалинии. Одна пересадка в Гуанчжоу, почти 14 часов в пути, но в Катманду я буду завтра, в 11.30 утра.

На цену не смотрю, покупаю сразу билет в один конец. Грудную клетку сдавило так, будто она ремнями стянута. Дышать тяжело, но вот и я теперь чувствую этот адреналиновый укол.

Я скоро буду рядом. Я верну ее.

— Артур! Вы меня слышите? — на том конце провода все еще висит Айдар.

— Да. Я взял билет на девять вечера.

Главный редактор выдыхает с облегчением.

— Это уже полдела.

— Ты что-то спросил?

— Да. Я хотел узнать, выдаем ли мы что-то о Маре? Информагентства все уже написали, знакомая с Пятого канала и “24” говорит, что у них тоже выйдет.

Задумываюсь над его вопросом. Если бы речь не шла о Маре, я бы дал отмашку и вопсринял это спокойно. Это был бы просто еще один сюжет или ЗКТ в выпуске. Но ведь это ее фото появится на ЛЭДах в студии, и нарезка из ее стендапов будет в сюжете, будто ее уже нет.

И умом я понимаю, что сейчас она стала новостью, но принять это все еще за гранью.

— Текст на согласование отправь, — сдаюсь я, понимая, что никуда мне от этого не деться.

Мне приходится поставить в известность свое руководство. Объяснять, не оправдываясь, говорить сухо и только фактами, признаться, что Акмарал Юсупова — моя бывшая жена, и я должен поехать в Непал и искать ее на месте.

Таких проблем учредители от меня не ждали. Но в данный момент абсолютно все равно на все.

После этого еду домой, быстро бросаю в чемодан пару вещей и паспорт, потом снова на канал, а оттуда в шесть вечера в аэропорт на такси. Мы ожидаемо попадаем в пробку и движемся очень медленно, но я не паникую — время еще есть.

На почту приходит верстка от Айдара. Просматриваю, утверждаю и только хочу убрать телефон в карман, как мне звонит Рауан — тот самый однокурсник из МИДа. Еще утром он сказал, что как будут новости, он сам позвонит.

Я быстро провожу пальцем по экрану и нетерпеливо начинаю:

— Рауан, у тебя что-то есть?

— Привет. Да, — откашливается. — Кажется, мы нашли вашу журналистку.

Время останавливается. Мне не нравится формулировка и его недолгое молчание.

— Жива?

— Да. Но она в больнице.

Шумно выдыхаю. Спасибо. Боже!

Я бы мог сделать солнце ярче Чтобы растаял лед Ты бы мог, но между мной и тобой Ни холодно, ни тепло Я бы мог улыбнуться Но в этой песне только минор Ты бы мог, но в этой истории Слишком много "но"

Баста Zivert — Неболей

Мара

Сознание возвращается медленно и тяжело, будто я всплываю со дна глубокого, мутного озера. Голова раскалывается, пульсируя тупой, всепоглощающей болью в висках и затылке. Я не сразу открываю глаза. Пытаюсь дышать, даже через «не могу», а потом осторожно, очень медленно поднимаю руку. Пальцы натыкаются не на волосы, а на бинт, обмотанный вокруг лба.

Мне страшно. Я открываю глаза. Свет в помещении неяркий, но всё плывёт и двоится. Белый потолок, бежевые стены, шторки вокруг кровати. Я в больнице.

До меня доносятся звуки. Я различаю женский сон на соседней кровати за шторкой — это слева от меня, а справа слышится сильный, лающий кашель.

В горле и во рту пересохло, и когда я пытаюсь позвать на помощь, чувствую вязкость. Очень хочется пить. Так сильно, что это становится важнее боли.

Набираю воздух в лёгкие, пробую позвать. Собственный голос кажется чужим:

— Nurse? (Медсестра?)

Никакой реакции. Только стон и кашель.

Пытаюсь громче. Боль в голове усиливается.

— Nurse, please… water. (Сестра, пожалуйста… воды.)

Шторка рядом не шелохнулась. Отчаяние подкатывает к горлу. Я в чужой стране, я одна, я не понимаю, что происходит, и не могу даже позвать на помощь.

Делаю последнюю попытку, уже почти рыча от напряжения и жажды:

— Воды! Пожалуйста!

И тут шторку отодвигает женщина лет пятидесяти в светло-розовой медицинской форме. У неё доброе, усталое лицо. Она смотрит на меня вопросительно.

— Water, — снова выдыхаю я по-английски, показывая на рот.

Она смотрит с сочувствием, качает головой, явно не понимая.

В голове густой туман, в ушах — белый шум. Я переключаюсь на русский, почти не надеясь, что меня поймут:

— Воды… — и показываю жестом, будто подношу стакан ко рту. — Пить.

Её глаза вдруг загораются, губы расплываются в улыбке. Она кивает быстро-быстро и исчезает за шторкой.

Я приподнимаюсь на жёсткой больничной койке, упираясь спиной в подушку и изголовье. Трудно сказать, поняла ли она меня, вернётся ли. Я всегда говорила, что время летит незаметно, а сейчас минуты тянутся бесконечно. Я лежу, прислушиваюсь к стуку собственного сердца и пытаюсь собрать картину по кусочкам — по маленьким, потерянным пазлам.

Всплывают обрывки: я уже приходила в себя раньше, меня рвало, врач осматривал, светил фонариком в глаза, обрабатывал рану на затылке. Была другая медсестра — помоложе, со шприцем в руке. Потом ещё один врач, склонившийся надо мной, и его ломаный английский с сильным акцентом:

— Your name? Do you remember your name?

— Мара, — прошептала я тогда. — Акмарал Юсупова. Из Казахстана.

— Hotel?

И тогда я с ужасом поняла, что не помню, как он назывался. Название просто вылетело из головы — как и улица, и район.

Когда я спросила про телефон, врач ответил, что меня привезли без телефона и без документов. Я потеряла сознание