Вернуть свое - Мария Зайцева

Он будто танцевал со мной, заманивал.

Я понимала, что это все игра, понимала… Но не могла отказаться от этого нового Симонова.

Тем более, что мелькала мысль, что он, быть может, реально пересмотрел свои взгляды на нашу ситуацию?

Сандр говорил, что отец вовсю переходит на белый бизнес, прекращает общение по прежним своим связям, и это тоже добавляло надежды.

Короче говоря, Симонову удалось качественно усыпить мою тревогу.

И после, уже сбежав от него в другой город, я вспоминала этот период своей жизни и думала, что Симонов, как истинный хищник, просто очень качественно сумел мимикрировать…

Сейчас я думаю по-другому.

И очень-очень боюсь, что снова ошибаюсь…

Высокий мужчина, одетый в строгий костюм, появляется на периферии моего внимания очень аккуратно. Ненавязчиво, я бы сказала.

Лика как раз унесла Сашеньку переодеваться, а я сижу, глажу их собачку, очень сильно похожую на маленького волчонка, ловлю его, перевернувшегося на спину, за кругленький животик.

У волчонка уже вполне сформированные и довольно острые молочные зубки, но он, словно понимая их остроту, прихватывает меня за пальцы крайне аккуратно. Игривый такой, забавный…

Подрастет, будет Сашеньке приятель.

И охранник отличный.

Первым замечает постороннего.

Резко переворачивается со спинки на лапы, напрягается, шерсть на холке поднимается.

Я щурюсь на аккуратно подходящего ближе человека. И вздыхаю.

Симонов в своем репертуаре.

Делегируем полномочия, да?

— Добрый день, Настя.

— Добрый день, Дмитрий Петрович.

— Все хорошеешь…

— А вы все на побегушках?

Петрович хмурится едва заметно, и мне становится стыдно. Я не такая, я не умею быть холодной стервой, грубо говорить без того, чтоб потом не сожалеть об этом… И Петрович, по сути, ни в чем не виноват в сложившейся между мной и Симоновым ситуации. Наоборот, он постоянно делал и делает все, чтоб нас как-то примирить…

Конечно, не из-за человеколюбия или какого-то особенного отношения ко мне, я, хоть и бесхарактерная, но не наивная.

Просто со мной Симонов спокоен и доволен по большей части. А спокойный и довольный Симонов — это радость для его подчиненных.

Мне это еще давно, десять лет назад, именно Петрович и прояснил.

Когда пришел в палату, через два дня после нашего разговора с Андреем.

Я, на самом деле, не очень хорошо помню тот наш диалог.

Мне было плохо, я себя чувствовала максимально слабой, уязвимой, потерянной.

Преданной.

Мой мир, такой наполненный, такой светлый, внезапно и жестоко рухнул. Это так странно было, так чудовищно: еще вчера я — жена, мама, будущая мама, руководитель фирмы, человек, максимально занятой, максимально погруженный в свою реальность и не представляющий, что такого может произойти, чтоб эта реальность хотя бы трещину дала.

А буквально через несколько часов я — никто. Тряпка, выброшенная на берег. И нет у меня ни семьи, ни мужа. И ребенка нет.

И мальчики мои, которых я любила невероятно, которых воспитывала, о которых переживала… Они, по сути, тоже не мои. У меня на них даже права никакого нет! Симонов со мной разведется… И все.

И я потеряю к ним доступ полностью! Даже бороться не смогу!

Точно также, как я потеряю доступ к своей работе. Хотя про нее в то время вообще не думалось.

Авдеев, наплевав, судя по всему, на распоряжение Симонова, пытался периодически до меня дозвониться, но я просто трубку не брала.

То, что происходило в компании, было до такой степени далеким от меня, что организм не желал даже тратить свои конечные ресурсы на обдумывание рабочих моментов. Даже на выслушивание про них.

Я была невероятно пустая в то время. Оболочка, кукла говорящая, но никак не человек.

Я находилась в этой палате, где меня оставил Симонов и из которой меня почему-то никто не выгонял. Ела, что принесут. Послушно лежала с капельницами, даже не интересуясь, что же мне капают, что колют, какие дают таблетки.

Не смотрела на дверь, ничего не ожидала.

Симонов сказал, что не подпустит меня к детям. Потому ни Сандр, ни Сава тем более, не могли появиться на пороге. Они — его сыновья, они не пойдут против него. Даже ради меня. Тем более, ради меня.

Я не думала, что буду делать дальше, чем займусь.

Куклы думать не умеют.

И, когда на пороге появился бессменный помощник Андрея, Дмитрий Петрович, который еще со старшим Симоновым, Савелием Александровичем по прозвищу Алладин, работал, я не поздоровалась.

Как сидела, изучая деревья за окном, так и продолжила сидеть.

— Здравствуй, Настя.

— Здравствуйте. — Я не посмотрела на него, — мне пора?

— Куда? — удивился он.

— Не знаю… — пожала я плечами, — отсюда.

— Да нет… — Петрович прошел в комнату, взял стул, поставил напротив меня, сел, опираясь локтями на колени, сжал ладони, — как ты себя чувствуешь?

— Никак, — сказала я чистую правду, чуть сместившись на кровати, чтоб видеть деревья за окном.

— Настя… — Петрович помялся, словно слова подбирая, — расскажи, пожалуйста, в подробностях про тот день, когда ты… Когда это случилось.

Меня прежнюю резануло бы это «когда ты». Когда ты что? Сделала аборт? Убила ребенка?

Но я уже прежней никогда не стану.

И мне было совершенно плевать, почему он спрашивал, что хотел выяснить. И чем мне это поможет. Или не поможет.

Я просто открыла рот и начала рассказывать.

За окном вовсю гуляло лето, я говорила, без эмоций, без особых усилий, сама себя слушала со стороны и даже чуть-чуть удивлялась: все? Это реально все? Все события, все мои переживания, весь тот кошмар, который я пережила тогда, во время и после разговора с Наташей, уместились в несколько предложений буквально! Это просто что-то… чудовищное. Мне ведь казалось тогда, что я тонула. Бесконечность. А в реальности… Это так смешно. И глупо. И далеко-далеко…

Петрович слушал, аккуратно задавал вопросы, я отвечала.