Вернуть свое - Мария Зайцева

Авдеев удивленно обнял меня в ответ, но только для того, чтоб через мгновение отпрыгнуть в сторону.

Я обернулась и столкнулась взглядом с черными глазами Симонова.

Он стоял на пороге, и лицо его было…

Бесстрастным.

Как обычно.

Словно все происходящее его нисколько не касается.

Вот только глаза мешали этому поверить.

Сейчас мне смешно даже вспоминать ту ситуацию.

Выражение лица Симонова особенно. На Авдеева я не смотрела. Как обычно, когда Симонов появлялся где-либо, то занимал собой все пространство, и замечать можно было только его.

Удивительно… Я по этому скучала? Скучаю?

Все эти полгода, что я провела вдалеке от города, где мы ходили с Симоновым по одним улицам, дышали одним воздухом, можно сказать, я думала, что мне легче.

Что тяжесть с плеч упала.

А, оказалось, что это тоже был своего рода анабиоз. Попытка организма сохранить самое ценное перед будущей неминуемой встряской. Накопить силы.

Кто же знал, что силы мне понадобятся раньше?

Петрович выглядит привычно собранным и серьезным. И в то же время, что-то в нем неуловимо поменялось…

Я, чтоб отвлечься от воспоминаний и вообще мыслей ненужных, переключаюсь, пристально его рассматривая.

Да, он все такой же суровый кряжистый дядька, одним своим видом внушающий опасность. Но как-то мягче взгляд? И не такие жесткие морщины на переносице?

— Как ваши дела? — спрашиваю я, и Петрович моргает удивленно, явно не ожидая от меня личных вопросов.

— У меня… Все хорошо, — чуть помедлив, говорит он. И добавляет после паузы, — женился.

— Поздравляю, — киваю я, искренне радуясь за него. — Это та красивая женщина, мама невесты Богдана?

— Да, — на лице Петровича расплывается улыбка, и чувствуется, что он ее не контролирует даже, это совершенно искренне. — Она.

— Я рада за вас, Дмитрий Петрович.

— А уж я-то как рад, — усмехается он тепло, — сам от себя не ожидал. На старости лет…

— Да какая это старость? — смеюсь я, — еще и отцом станете.

— Эм… Не думаю… — Петрович неожиданно чуть-чуть грузится, словно мысль я ему в голову вкладываю странную, и он принимается ее обдумывать, — не думаю…

Тут он переводит взгляд на мой живот, потом качает головой:

— Хотя… Все может быть… Парень от Сим-Сима же.

Вопросительной интонацией тут и не пахнет, конечно.

Удивительно, что все вокруг все видят.

Кроме Андрея.

Он, как обычно, в шорах своей непоколебимости.

И мне еще и за это обидно.

Хотя, тут вины его нет, целиком моя, конечно… Но это мозгами понимаешь. А вот сердцем…

Как он мог?

Как он мог поверить? Опять?

Как он мог так поступать со мной? Все время, боже, все время!

— Ну вот… — Петрович расстроенно бормочет, торопливо вытаскивая из кармана упаковку влажных салфеток, — ну ты что, Настюш? Прекрати… Я не скажу ему, слышишь? Не скажу. Хотя, это неправильно, конечно… Вы друг друга столько лет мучаете…

— Мы? Мы? — влетев в истерику, я не могу никак остановиться, и теперь нападаю на Петровича, найдя для себя идеальный объект для злости, — он сам! Сам все! Боже… Как я устала! Устала от него! От всего устала! Я сбежать хочу! И не могу! Не могу! Он не пускает!

— Ты сама его не пускаешь, Настюш, — Петрович вздыхает, вытирает мои щеки салфеткой, — ты его держишь столько лет…

— Я не держу! Не держу!

— Держишь. Ты не виновата в этом. Это… Ну вот так у вас все.

— Петрович… — я хлюпаю носом, понимая, что жалко сейчас выгляжу, глупо до невозможности, — он же ни разу… Ни разу мне не сказал, что… Что любит.

— А разве слова всегда правдивы? Насть?

— Так и он…

— Он не врал тебе. Он… Не ангел он, конечно. Но с тобой… Он меняется с тобой, Настя, я тебе говорил уже это. Ты спасла его. И мальчишек спасла. Просто тем, что рядом была, что приняла его, такого, поломанного, дурного, жесткого. Я его с детских лет знаю, он — как младший брат мне. Если не как сын. И я понимал всегда, что он, с его характером, его генами, херово кончит. Как отец его. Как дед. Симоновым везло на женщин. Но ни один из них не сумел удержать свое. С дедом его вообще, говорят, жуткая история случилась… Ты не в курсе, да и никто полностью не в курсе. И не надо. Про отца его ты знаешь уже. Я, честно, думал, когда мама мальчишек умерла, то все. Андрея мы потеряли. Но появилась ты. И он изменился. И, хоть опять не смог удержать, но ты, по крайней мере, жива. И все это время сдерживала его. Сама не понимая, не замечая… Сдерживала. Мальчишек его любила. Ты помнишь, как Сандр к тебе приехал? Сбежал из Лондона?

Киваю.

Помню, конечно.

Приехал.

И жил у меня, в маленькой квартире, которую я сняла после того, как из больницы выписалась.

Это случилось уже после нашего разговора с Симоновым.

Авдеев тогда как раз сбежал, каким-то образом просочившись сквозь стены, не иначе, потому что выход загораживал Андрей.

И мы остались с ним наедине.

Он не двигался с места, и я навсегда запомнила его таким: жестким, невероятно довлеющим, опасным.

Для меня опасным.

Я растерянно села на кровать, чувствуя себя странно: с одной стороны волнительно, с другой… по-прежнему опустошенно.

Мы смотрели друг на друга и словно ждали чего-то.

По крайней мере, я ждала.

И дождалась.

— Почему ты мне не сказала про Наташу?

Я как-то даже не сразу поняла, о чем он спрашивает. И зачем. Наташу? Почему про Наташу? Разве она важна сейчас?

— Тебе надо было мне сразу позвонить. Сразу, Настя.

Он сделал шаг ко мне, но остановился, заметив, как я вздрогнула и сжалась непроизвольно.

Слишком близкое его присутствие выносить было невозможно.

Симонов сунул руки в карманы брюк, как-то весь напрягся, плечи словно закаменели.

Я подумала,