Вернуть свое - Мария Зайцева

Но Симонов не умел быть слабым. А извинения для него — это слабость.

— Это все… — он выдохнул сквозь зубы, словно пытаясь сдержаться, — это все такое блядство… Это… Черт, Настя… Я чуть не потерял тебя…

— Не чуть… — тихо ответила я.

— Что?

— Не чуть, — повторила я громче, — ты потерял.

— Не говори ерунды, — он все же подошел близко, опустился передо мной на корточки, посмотрел снизу вверх. Но даже так — давил. Его присутствие ощущалось болезненно острым. — Прости меня. Я… Мне сказали… Я чуть с ума не сошел. Я подумал, что ты меня решила так наказать, понимаешь? За ту мутную историю с фоткой. Все сходилось, все идеально, мать его, сходилось!

— Я понимаю.

Я и в самом деле понимала.

— Прости. Я был не прав.

— Хорошо.

Симонов смотрел на меня, явно не веря тому, что услышал. Что я вот так легко его поняла и простила.

— Поверь, они все свое получили. И еще получат.

— Верю.

Вот в этом я действительно была полностью уверена.

Симонов умел мстить долго, злобно и изощренно.

— Поехали домой.

— Нет.

— Нет? Тебе надо остаться тут еще? Врач сказал, что у тебя все уже в порядке…

— Да, все в порядке. Но я не поеду больше… в тот дом.

Не смогу больше. Там слишком много… нас.

— В тот дом… Не получится, — Симонов на мгновение отвел взгляд, — он сгорел.

Вот как…

Мой дом. Тот дом, где я оставила часть себя. Сгорел.

Как-то очень много моих частичек погибает в последнее время… Исчезает бесследно.

— В квартиру поедем, — сказал Симонов.

Квартиру я тоже декорировала, и тоже… для нас. Для тех нас, которых нет.

— Нет. Я не поеду. И я развожусь с тобой, Андрей.

Вот… сказала. Не так уж и сложно?

Он вскинул на меня чернущие свои глаза, и я поняла… Сложно. Если бы до этого смотрел, то я бы и не смогла.

— Не разводишься, — сказал он.

— Развожусь.

— Настя… — Симонов снова на мгновение сжал губы, пережидая приступ ярости. — Прекрати. Я извинился. Я в самом деле… Ты не представляешь, что я пережил.

Представляю.

— Я думал… Я детей отправил, и… Настя… — он сел на кровать рядом со мной, обнял, не чувствуя, что я окаменела в его объятиях, зарылся носом в мои волосы, вдохнул глубоко, — Настя… Я чуть не сдох без тебя. Я тебя ненавидел, веришь?

Верю.

— Но я понимал, что не могу без тебя. Я все равно тебя вернул бы! Даже если бы Петрович… Я бы все равно… Потому что ты — моя. Моя. Прекрати. Я понимаю все.

Не понимаешь.

— Понимаю… Ну как мне еще извиниться? Что сделать?

Ничего. Тут уже ничего не сделаешь.

Я молчала, он держал, обнимал, уже не чувствуя меня. Не понимая, что до костей прожигает его присутствие рядом сейчас.

А, когда молчать стало невыносимо, я сказала то, что сто процентов его должно было пронять:

— Я не хочу с тобой больше быть. Мне от тебя плохо. Тошнит. Если ты не отпустишь сейчас, меня стошнит.

Симонов застыл.

Даже дышать перестал, кажется.

Словно давал мне шанс переиграть. Сказать, что я пошутила, что все это неправда.

Но я не пошутила.

И испытала облегчение, невероятное, невообразимое, когда он отпустил меня и встал.

Постоял, глядя сверху вниз и снова засунув руки в карманы.

Наверно, снова боролся с собой. Наверно, что-то сказать хотел. Или сделать.

Потом просто развернулся и вышел из палаты, хлопнув дверью.

А уже вечером до меня долетели слухи о новых его безумствах. Пьянки, драки, какое-то больное, бешеное веселье, натужное, главным критерием которого была громкость.

Ко мне больше никто не приходил.

Я выписалась из больницы, Авдеев нашел мне съемную квартиру в тихом спальном районе.

А через несколько дней ко мне приехал Сандр.

Злой, напряженный, весь остроугольный какой-то, готовый к тому, что я его выпровожу. Я молча отступила в комнату.

Также молча ответила на его объятия.

Сандр обхватил меня своими длинными руками так крепко, что запросто мог сломать. И задышал мне в макушку, словно ребенок обиженный.

А я замерла, ловя этот момент. Сандр всегда был невероятно сдержанным, серьезным. И такие минуты слабости показывали, что он, по сути своей, все еще ребенок…

— Ты как? — пробубнил он мне в макушку. Высокий стал, крепкий такой. Красивый. Девочки с ума сходили от этого сочетания яркости и холодности.

— Нормально, — улыбнулась я.

— Прости меня, я… Отец экстренно отправил, нихрена не сказал никто… Я потом, случайно чисто… Сава, хорошо, в лагере… Хочешь, поедем к нему?

— Конечно.

— У тебя поесть есть? Я прямо с самолета, не могу их еду жрать…

— Да, блинчики делала…

Уже на кухне, уплетая пятый блин, Сандр, отводя взгляд, попросил:

— Новости не смотри…

И я кивнула, решив не рассказывать ему, что уже в курсе.

Что его отец женится завтра.

Я никогда не жила одна.

Так получилось, что сначала в семье, где народу на квадратный метр просто неприличное количество всегда было. Потом — с теткой, вроде как, одна, но в реальности-то нет. Всегда люди рядом, на кухне, в коридоре, в туалете! Потом сразу — с Симоновым. И детьми.

И то, что я внезапно оказалась одна, потрясало.

Я помню свои ощущения от одиночества. Это когда уже чуть-чуть пришла в себя, поняла и до конца прочувствовала фразу «время лечит». Это банально, но оно и в самом деле лечит.

Особенно, если себя занимать.

Я занимала.

Изо всех сил.

Сандр съехал от меня через неделю после того, как его отец женился. Я не знала, на