Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Да кто ты вообще такая? — говорю я в пустоту. Вопрос повисает в дымном воздухе, абсолютно бесполезный. Я спорю с дверью, которая уже захлопнулась.

Чрезвычайно неприятная особа. Нет, правда! Зашла, отчитала, покрутила какую-то заслонку с таким видом, будто только что спасла планету от идиота. А этот взгляд… Она смотрела на меня не как на мужчину. Даже не как на человека, а как на глючный модуль, который надо либо починить, либо выбросить.

— Наталья Петровна, — повторяю я ее интонацию, язвительно вытягивая гласные. — Конечно. Прямо чувствуется, что сейчас достанет из сумки печать, акт осмотра и штраф за неправильное существование.

Я морщусь от собственной же горечи. Я киплю. Буквально чувствую, как жар от злости растекается под кожей, жжет виски.

— Она себя в зеркало-то видела? — бурчу, глядя на запотевшее окно, в котором смутно отражается мое бледное, раздраженное лицо. — Комбинезон, меховые сапоги, лицо суровее налоговой проверки… На нее в столице нормальный мужик и не обернулся бы. Вот она и злится на весь мир, особенно на тех, у кого жизнь удалась. Привыкла тут царицей в своем снежном королевстве быть, всех поучать.

Во рту горький привкус обиды. Еще бабы меня не учили!

Я привык к другому. К мягким взглядам из-под длинных ресниц, ловящим мое внимание через полумрак бара. К нежным рукам, так и норовящим поправить галстук или протянуть бокал дорогого виски. К восхищенному, чуть с придыханием, шепоту: «Марк, ты просто гений». К женщинам, которые были украшением, лакомым десертом, идеально подобранным аксессуаром к успешной жизни. Частью картинки, где я — главный герой.

А не к… этой. К этой ходячей инструкции по технике безопасности в грубом комбинезоне.

В голове сама всплывает старая, пошлая дразнилка: «Наташа — три рубля и наша». Язвительная, глупая, но сейчас она кажется единственно верным, разящим оружием. Хочется крикнуть ей это вдогонку, чтобы сбить этот ее королевский, презрительный тон.

Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть поглубже, но вместо воздуха глотаю едкий остаток дыма. От этого бешенство накатывает с новой силой. Она пришла, устроила разнос, и даже не попрощалась. Просто «Наталья Петровна» — и точка. Как будто поставила штамп: «Инспекция проведена. Объект — безнадежен».

— Ну держись, Наталья Петровна, — тихо говорю я в тишину, формулируя в голове новую порцию ругательств и угроз.

И тут из-за окна раздается глухое, низкое, тяжелое:

— Вуф.

Не «гав». Не «тяф». А именно — «вуф». Солидно. С предупреждением.

Байкал. Это именно то, о чём мне сейчас думать хочется меньше всего.

Я подхожу к окну. Вольер виден отчетливо. Белая масса в глубине шевелится, поднимается, приближается к сетке. Очень большая, очень плотная масса.

— Спокойно, — говорю я ей, а больше — себе. — Я просто смотрю. Оцениваю обстановку.

Пес останавливается у сетки. Молча смотрит в ответ. Мы стоим и молчим. Диалог, что называется, не клеится.

Я вспоминаю строчку из записки Романа: «Выпусти, он свой». Своеобразная формулировка. «Свой» — это кому? Мне? Тебе? Миру вообще? Или он просто сам себя считает единственным по-настоящему «своим» в этом дворе, а все остальные — временные арендаторы?

Придется выяснять.

Подхожу к мешку с кормом. Читаю инструкцию на этикетке. Там, разумеется, все изложено так, будто кормить алабая — самое естественное и простое дело в жизни каждого человека. «Насыпать в миску суточную норму». Прекрасно. Остается лишь мелочь — подойти с этой миской к алабаю.

Я беру одну миску. Потом, после секундного раздумья, беру вторую на всякий случай. Пусть будет стратегический запас. Вдруг захочет второе блюдо?

Глубоко выдыхаю. Никакого страха… Только стратегия.

— Ладно, Байкал, — объявляю я, выходя во двор. — Давай договоримся как взрослые люди… то есть… просто, как взрослые, разумные существа. Ты не кусаешь. Я кормлю. Взаимовыгодное сотрудничество.

Он подходит вплотную к сетке. Молча, без рычания и без оскала. Это почему-то пугает сильнее любой демонстрации силы. В этой тишине — полная уверенность.

Я медленно ставлю первую миску у вольера. Без резких движений, как будто имею дело с диким зверем или с заряженным устройством. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Теперь — кульминация. Калитка.

План прост до гениальности: открыть → отскочить → наблюдать с безопасного расстояния → выжить.

Я протягиваю руку и замираю. Вспоминаю, что на мне доха. Толстая, многослойная, сбитая как броня. Теоретически, непрокусываемая. Теоретически….

— Ром, если ты меня сейчас слышишь, — шепчу я в пространство, — я тебе это припомню. Со всеми процентами.

Выдыхаю, отодвигаю задвижку и делаю шаг назад. Потом еще один. Создаю дипломатическую дистанцию.

Байкал выходит медленно, спокойно. С невозмутимым, царственным достоинством. Подходит к миске и, не торопясь, обнюхивает. А потом… садится рядом с ней и поднимает на меня взгляд. Долго молча смотрит. Очень долго.

Я стою, затаив дыхание, чувствуя себя полным идиотом в этой немой сцене. Он что, ждет приглашения? Музыкального сопровождения? Личного одобрения шеф-повара?

Наконец, пес опускает морду и начинает есть. Спокойно, методично, с чувством собственного достоинства.

Все.

Никакой драмы, никакой крови, никакой борьбы за выживание. Только звук чавканья в морозном воздухе.

Я медленно, очень медленно, позволяю себе вдохнуть.

— Отлично, — бормочу я, ощущая прилив глупой гордости. — Значит, первичный контакт установлен.

Байкал на мгновение поднимает голову, смотрит на меня так, будто слышит, и снова возвращается к еде.

Я осторожно делаю шаг назад. Никакой реакции. Еще шаг. Тишина. Он даже ухом не повел. Я отступаю к дому, как сапер, благополучно обезвредивший мину и теперь покидающий поле, стараясь не споткнуться о собственные ноги.

Только когда дверь за мной мягко щелкает, я прислоняюсь к ней спиной. И вот тут до меня доходит. Сердце колотится где-то в районе горла, а в ушах — легкий звон. Перед глазами всплывает, как старый забытый снимок: детство, дача, лопнувшая цепь и черный ротвейлер, на секунду прижавший меня к земле.

Чудом обошлось. С тех пор собака крупнее кошки всегда вызывает неконтролируемый страх. Нелогичный, детский, въевшийся в подкорку. С этой мелкой, но прочной деталью внутреннего устройства я и вырос.

Я делаю медленный