Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова
— Ну так исчезни.
— Куда?! — почти срываюсь я. — На Мальдивы? Меня и там через два часа найдут!
— Ко мне, — говорит он, как о чем-то само собой разумеющемся. — Поживи в моем доме. Воздух сменишь. Отдохнешь.
Я моргаю. Мозг, заваленный юридическими сводками и котировками акций, отказывается обрабатывать эту информацию.
— У… тебя? На краю географии? Якут, у меня тут компания к дну идет!
— Вот потому и надо, — его логика железобетонна и неопровержима. — Пара недель. Твои технари дыру залатают, а журналисты на нового дурака переключатся. А я как раз в Москву собираюсь на выставку. Поживу у тебя.
Я смотрю на его спокойное лицо на экране. Потом на свою команду, которая уже шепчется у графиков, не глядя на меня. Чувствую, как под ребрами сжимается холодный, тугой ком. Это единственный выход, который не выглядит полным поражением.
— Ты предлагаешь… поменяться жизнями? — уточняю я, и в голове уже проносится абсурдная картинка: я в ушанке, он в моем смокинге.
— А что? — он снова пожимает плечами. — У меня тишина. И тебя там точно никто не найдет. Разве что медведи, но они поспокойнее твоих журналистов будут.
— Ты сумасшедший.
Я смотрю в окно. Внизу снова толпа. Камеры. Вспышки. Телефон снова вибрирует.
Я закрываю глаза. Веки тяжелые, будто отлиты из свинца. За ними пляшут красные линии графиков и вспышки фотокамер. А потом образ: бескрайняя белая тишина. Ни вопросов, ни упреков. Никого.
Делаю глубокий, дрожащий вдох. — Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Остается только эта безумная соломинка. — Две недели. Просто переждать. Я… подумаю.
На экране Роман широко и по-доброму улыбается. — Долго не думай. Завтра отзвонись, все подробно обсудим.
Связь обрывается. Экран гаснет, оставляя меня с моими негромкими, избегающими взгляда сотрудниками.
Глава 3. Наталья
Снег под ногами поет тонким, высоким, стеклянным звуком, который говорит: хозяйка здесь зима, и она не прощает ошибок. Я иду твердо, привычно, не обращая внимания на завывание пурги за воротником. Фонарь в руке выхватывает из белой мглы очертания фермы, а в голове уже выстраивается план. Сообщение от дежурного было коротким и тревожным: «Важенка номер 43. Затяжные роды. Не выходит».
В загоне пахнет снегом, дыханием животных и страхом. Самка лежит на подстилке, ее бока ходят ходуном от схваток. Глаза, темные и мокрые, смотрят в пустоту. Помощник, Семен, мечется рядом, разводя руками.
— Второй час так, — говорит Семен, переминаясь с ноги на ногу. — Не идет. Может, подождем?
— Или начальству звонить? — предлагает кто-то.
— А вдруг сама разродится?..
Я опускаюсь рядом на корточки, не слушая. Спокойно, без суеты провожу ладонью по теплому боку животного.
— Не разродится, — говорю я. — Плод неправильно лежит.
Мужики переглядываются.
— Так… что делать-то?
— Воды теплой. Чистой. Быстро, — мой голос звучит не громко, но Семен замирает. — И инструменты. Стерилизатор. Лидокаин. Шовный материал.
Сбрасываю тяжелую доху, натягиваю поверх свитера прорезиненный фартук, тонкие латексные перчатки. Движения быстрые, точные, без суеты.
— Держите голову. Спокойно. Не давите.
Олениха дергается сильнее, бьет копытом по насту. Я наклоняюсь ближе.
— Тише, девочка… — говорю я тихо. — Сейчас.
Кесарево в полевых условиях — не геройство. Ремесло. Грязное, тяжелое, требующее холодной головы. Я не думаю о морозе за стенами, о том, что ближайшая клиника в пятидесяти километрах и свет здесь держится на двух лампах. Я думаю только о двух жизнях, которые сейчас зависят от моих рук.
— Держите. Спокойно, — говорю я.
Мои руки работают сами — точно, привычно, будто это не первый раз и не самый страшный. Секунды тянутся медленно. Потом вдруг движение. Слабое. Но живое.
— Пошел, — выдыхает кто-то за моей спиной.
— Держи, — командую я, и через минуту в моих ладонях бьется маленький, мокрый комочек. Олененок. Самец.
Чищу ему дыхательные пути, тру жестким полотенцем — и он издает первый тонкий, жалобный звук. Звук, который значит: «Я буду жить».
Потом — швы, уколы, забота на автомате. Важенка, обессиленная, но уже спокойная, тянется к детенышу. Мои руки начинают дрожать только теперь, когда все позади и адреналин медленно отступает, оставляя ледяную усталость.
Эту усталость я приношу с собой домой. Дом встречает меня тишиной и теплом. Скидываю доху, потом сапоги и только тогда, опираясь о косяк, позволяю себе выдохнуть.
— Мама!
Ванечка, маленький метеор в пижаме с оленями, врезается мне в ноги, обвивая их тонкими ручками. Приседаю, прижимаю его к себе, вдыхаю запах детского шампуня и теплой фланели. Вся стойкость, весь лоск растаяли в этом объятии.
— Я ждал, — шепчет он мне в шею.
— Знаю, солнышко. Все хорошо.
Няня, соседка Галина Сергеевна, кивает с порога кухни:
— Все хорошо прошло?
— Слава Богу. Спасибо, Галина Сергеевна, что за Ванечкой присмотрели. Идите домой, отдыхайте.
Остаюсь одна с сыном. Наливаю ему молока, а себе чаю, сажусь за стол и чувствую, как ноет каждая мышца. Ванечка, прильнув ко мне боком, выводит что-то цветными карандашами.
— Мама, а тот олененок… он будет жить?
— Будет, — провожу рукой по его мягким волосам. — Он сильный.
На полке, рядом с книгами по ветеринарии, стоит фотография в простой рамке. Там я моложе, улыбаюсь, а мужчина с добрыми глазами и недельной щетиной обнимает меня за плечи. Рядом копошится двухлетний Ванюша. Мой муж был геологом. Его не стало три года назад — обрушился шурф под Верхоянском. С тех пор мой мир состоит из работы и этого мальчика за столом. И этого достаточно.
Звонок заставляет вздрогнуть. На экране — «РОМАН».
— Наташ, — его голос, всегда немного глуховатый, сейчас звучит отдаленно, на фоне — неясный городской гул. — Слышал про важенку. Ты молодец, как всегда. Герой.
— Да какой я герой? Скажешь тоже. Просто работа, — отпиваю чаю. — Ты где? В Москве?
— Ага. Шум, гам, суета. Тоска, Наташ. По тишине уже соскучился.
Я улыбаюсь. Он также любит наши бескрайние