Я тебе обещаю - Лекси Аксельсон

— Скажи мне! — кричу, требуя ответов, сжимаю кулак и нетерпеливо колочу по кровати. Перевожу взгляд с него на перепуганную маму; она прижимает руку ко рту, словно хочет что-то сказать, но не может.

Затем она лихорадочно мотает головой, челка болтается туда-сюда по её наморщенному лбу.

— Mija. Ты потеряла слишком много крови. Проспала несколько дней. Te moristes³…

Мама обрывает себя на полуслове, говоря мне, что я умерла. Голос у неё дрожит так, будто она сама не может поверить в то, что произносит. Она не смотрит на меня, опускает взгляд себе под ноги. Её всю трясёт от тревоги. Волосы собраны в небрежный хвост, она плотно запахивает кардиган, пытаясь себя утешить. Я знаю маму, она всегда так делает, когда тревожится.

На лбу красуется пластырь. В том самом месте, откуда шла кровь, когда я нашла ее без сознания на полу. Она выглядит издерганной и безумной. Не может посмотреть мне в глаза, и я понимаю — всё плохо.

Я умерла?

— Что? — вскрикиваю я. Глаза мечутся между Дэнни и мамой, требуя ответить на вопрос о ребенке. Опускаю взгляд на живот, но ничего не вижу. На мне больничная сорочка. Ощупываю живот ладонью, и что-то отзывается свежей болью.

— Ты умерла, mija. И… и… — рыдает она, не в силах закончить фразу.

Меня бьет дрожь, пока эти слова слетают с ее губ. Глаза расширяются, и я чувствую, как из них потоком льются слезы.

Дэнни выглядит так, будто целую вечность не спал. Глаза грустные, а темно-русые волосы, которые я так люблю, растрепаны. Он устало проводит ладонью по бороде.

— Но мой ребенок? — хриплю я. Слеза скатывается по щеке, минуя губы.

— Наш малыш не выжил. — Дэнни смотрит мне прямо в глаза, и, кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Нет.

— Что? — я смотрю на него с яростью, а он выдерживает мой взгляд своими потемневшими от боли голубыми глазами.

Это дурной сон. Иначе быть не может.

Как такие слова могли слететь с его губ, а он при этом не сломался?

Он врет.

— Ты врешь! Ты, блядь, врешь мне! — яростно мотаю головой, глядя на свой живот и вцепляясь в него, словно это поможет повернуть время вспять. — Ты обещал, что никогда не будешь мне лгать, Дэнни! Как ты мог такое сказать? — Слезы льются как из ведра, и Дэнни хмурится. Когда он наклоняется, чтобы дотронуться до моей щеки, я отталкиваю его руки, и они с громким хлопком ударяются о него.

— Нет! Не смей меня трогать! — кричу на него, рыдая еще сильнее; слезы льются градом, а брови сходятся на переносице. — Я это не приму!

Срываю с себя простыни, сбрасываю их, чтобы они больше не закрывали талию, и в отчаянии задираю больничную сорочку.

— Mija, остановись, — умоляет мама из угла палаты, судорожно вздыхая.

Всхлипываю, задыхаясь: вся моя мечта стать матерью оказывается вырвана с корнем, когда я вижу разрез, похожий на шрам от кесарева сечения. Он красный, опухший и свежий.

Нет, нет, нет.

Шейн отнял у меня ребенка?

Я больше не стану мамой?

На секунду кажется, что я перестаю дышать. Закрываю глаза, пытаясь придумать, как убедить себя, что это галлюцинация. Поглаживаю живот прямо поверх шрама, как делала раньше, когда Дэнни был в командировке. Те одинокие ночи были не такими уж одинокими благодаря нашему малышу. Так я держалась за свое будущее, хотя до встречи с ней или с ним оставались еще месяцы. Я молилась и представляла, как впервые скажу «привет», как мои руки коснутся маленьких пальчиков в прелестном голубом или розовом бодике — раз за разом в те одинокие ночи. Я присутствовала на многих родах в больнице. Мне выпадала честь наблюдать, как новорожденные обхватывают своими крошечными ручками мизинцы или указательные пальцы матерей, как те шепчут «привет» своим агукающим малышам, лежащим у них на груди, создавая ту самую незримую связь.

— Пожалуйста, не говори мне, что я не смогу поздороваться с нашим ребенком, Дэнни. Пожалуйста.

Я не могу на него смотреть. Крепко зажмуриваюсь, поглаживая живот рукой.

Палату окутывает тишина, и меня затягивает в воронку отчаяния.

Откидываю голову назад, глядя на слепящие белые лампы на потолке, отчего резко втягиваю воздух. Снова зажмуриваюсь, будто это поможет унять отчаяние, разрывающее грудь.

— Ох. — Я начинаю задыхаться, вспомнив, насколько болезненным бывает острое лезвие. Грудь болит, и мне кажется, что чем больше вдохов я делаю, тем больше тону в собственной скорби. Но я не могу перестать дышать. Не могу перестать судорожно ловить ртом воздух. Мне кажется, я сейчас задохнусь, хотя я не под водой, и давление взлетает до опасного предела. Слёзы льются по лицу, в горле жжёт, и паника накрывает меня целиком, поглощая сердце и душу.

Затем Дэнни шевелится, забирается с ногами ко мне на кровать. Он холоден как камень и безэмоционален, в то время как я полностью разбита. Отталкиваю его, упираясь ладонями ему в плечи.

— Нет! — отвергаю его с презрением в голосе, но он не дает себя оттолкнуть.

Ложится на бок и притягивает меня к своей груди, пытаясь утешить.

Шейн и Нора убили моего ребенка и едва не убили меня.

Мне тяжело осознать эту реальность, пока Дэнни успокаивающе целует меня в макушку.

Что-то внутри ломается. Трещина проходит сквозь душу, сквозь всё человеческое во мне. Я бьюсь в припадке одержимого гнева.

Дэнни заботливо обхватывает меня руками, даже когда я кричу и бью кулаками его в грудь.

— Нет! Нет! Нет! Ты врешь! — Бьюсь в истерике; голос срывается в нарастающем рыдании.

Хочу сбежать от всех. Чувствую, что мне нужно выплеснуть свой гнев на что-то и на кого-то.

Дэнни сжимает объятия еще крепче и дышит мне в волосы. Мама тихо всхлипывает, глядя, как я разваливаюсь на части в его руках.

Травма от нападения слишком тяжела, и я в бешенстве на всех. На маму. На Дэнни. Мне кажется, что именно он виноват во всем, что случилось за этот год.

Ничего не могу с собой поделать, и, возможно, это неправильно. Возможно, даже эгоистично, но я виню его во всем.

— Мой ребенок! Только не мой малыш! — кричу и рыдаю в руках Дэнни. Изо всех сил бьюсь о его стальные мышцы, пока наконец не сдаюсь. Поддаюсь потребности прочувствовать боль, а не бороться с ней, и плачу