Бизнес, любовь и много чего ещё - Одри Роуз
– Нет, у меня всегда такое лицо, когда я внимательно слушаю. Наследственная черта.
– А компания – тоже наследственная черта, я ведь не ошиблась?
Чем дольше я не отвечаю, тем шире она улыбается.
– Да моя интуиция сегодня, без преувеличения, в ударе! – Ее раскрепощают собственные провидения, и она садится в кресле свободнее. Из-за того, что она угадывает, как ей кажется, мою биографию, ее улыбка становится все более довольной. От напряжения не осталось ни следа. Синди поправляет светлые локоны и смотрит в зеркало заднего вида. – О, а знаешь, кого я тут вижу? – смотрит она на меня в отражении. – Запутавшегося.
– И в чем же я запутался?
– В том, кто ты есть.
– Ты смеешься надо мной?
– Совсем нет. Я правдоруб.
– В эту игру можно играть вдвоем, ты знала?
– Попробуй.
– Ты девочка из небогатой семьи, которая сбежала из-под гнета строгого отца и собралась покорять столицу штата.
– Мимо.
– Ты получила наследство от почившей бабушки и, пока не растратила все деньги, переехала из захолустья в большой город.
– Мимо.
– Когда-то в детстве ты уже жила в Бостоне, но потом ваша семья переехала, однако, как только у тебя появилась возможность, ты вернулась в город, который оставался твоей мечтой из детских воспоминаний.
– Вообще мимо.
– Синтия, кто ты такая?
– Я – человек-катастрофа, – искренне беззаботно смеется она и вновь кажется мне такой милой.
Нет, этой своей грубой манерой речи она вовсе не издевается. Она в самом деле просто даже не старается понравиться собеседнику. И в этой ее легкости, сумасшествии и безответности я вижу то, каким бы сам хотел больше всего на свете стать. Я хочу быть таким же, не зависящим ни от чьего мнения, хочу говорить что вздумается, хочу грубить и не бояться прослыть дураком. Ведь, если подумать, все это было строгим табу для меня всю мою жизнь.
– Человек-катастрофа, говоришь… Наверное, кто-то давным-давно назвал тебя так, тебе сначала было обидно и непонятно, что это значит, но ты превратила этот свой недостаток в силу и очаровательную сторону?
– О, а ты тоже иногда угадываешь. Но, спешу огорчить, соотношение один к четырем – так себе.
– Тогда позволь мне угадать снова, ты живешь в Фенуэй-Кенмор? В районе, где обычно селятся студенты, где бесконечно много пабов с дешевым пивом и не столь высокая аренда?
– Нет.
– Тогда в Ньютоне. Ты поселилась в отдаленном месте, которое максимально способно напомнить неспешную и спокойную жизнь, будто ты и вовсе в маленькой провинции, а не в шумном Бостоне?
– Нет.
– Неужели ты выбрала Вест-Энд? Промышленный район, где живут работяги, но где можно снять жилье чуть дешевле?
– Опять не угадал.
– Стой, ну не в Даунтауне же ты поселилась?
– Именно там. В деловом центре, где ужасно дорогая аренда. – Она вновь смеется и прикрывает очаровательные губы костяшками. – И снова ты угадал один к четырем! Снова!
Я завожу машину и выезжаю с парковки самого высокого здания в Бостоне. И только мы сворачиваем на центральное шоссе, как мне вдруг начинает казаться, что справа от меня на пассажирском сиденье не двадцатичетырехлетняя женщина, а четырехлетний ребенок. Синди притягивается к боковому окну всем корпусом и даже кладет на стекло обе руки.
– Боже… И ты… ты каждый день это видишь?
– Ты о чем?
– Да это самый красивый закат за всю мою жизнь!
Синди неотрывно и влюбленно смотрит на оранжевый солнечный шар, опускающийся над горизонтом.
– Ты видишь, как сияние закатного неба мягко озаряет лучшую и красивейшую часть города? Все становится персиковых и пунцовых оттенков, а самое прекрасное в открывшемся нам пейзаже то, что фонари уже зажгли, и их приглушенный свет усиливает живописность момента.
Интересно, а если бы Синди не прилипла бы вот так сейчас к окну, я бы когда-нибудь заметил то, о чем она говорит? Смог бы я когда-нибудь заприметить красоту, которую, оказывается, вижу каждый день? Нет. Я бы снова думал только о том, как нарастить количество успешно завершенных проектов у вверенного филиала.
– Ты бывал в других городах?
– Разумеется. – Я немного опешил от вопроса.
– Тогда ты тоже видишь это.
Я перестраиваюсь в другой ряд, смотрю на дорогу и немного на небо. Но понять, о чем Синди говорит, пока не могу.
– Вижу что?
– В Бостоне закаты другого цвета. Я думала, только рассветы. А теперь вижу, что и закаты здесь еще красивее и удивительнее, чем где-либо.
Она правда поменялась. Ни намека на грубость и дерзость. Она сейчас так невинна и безмятежна. Она трепещет и благоговеет. Синтия О'Гейл, сколько же в тебе граней?
– Рассветы, говоришь, другого цвета?
– Да. Именно. Они бело-розовые. – Синтия соединяет подушечки пальцев и начинает рассказывать с улыбкой. – В свое первое же утро здесь я заметила. Сначала думала, что это просто единичный случай, но нет, солнце в Бостоне на рассвете особенно яркое, а небо нежное. Каждое утро красивее предыдущего. – Она смотрит на меня, понимает, что я не меняюсь в лице, и спрашивает серьезно: – Только не говори, что никогда не замечал этого?
Я не отвечаю и снова перестраиваюсь в другой ряд.
– Хотя, может, все дело в расположении моей квартиры и каком-нибудь специфическом преломлении света с ее высоты. Может, у меня окна удачно выходят на нужную сторону, где открывается такая красота.
– И как давно ты встречаешь рассветы в Бостоне?
– Не скажу.
– Почему?
– Потому что ты – мой начальник. Узнаешь что-то обо мне лишнее – уволишь.
– То есть тебе есть что скрывать?
– Нет. Но если поймешь, какая я раздолбайка и насколько я легкомысленная, – уволишь.
– Странная у тебя логика. То есть грубить ты мне не боишься, ни капельки, а вот просто рассказать о себе – так это табу для разговора?
– Рада, что ты быстро понял, – она вновь поднимает уголки губ.
Да кто же ты, Синди? Разве девушки, которые так завораживаются закатами и рассветами,
Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр.