Бизнес, любовь и много чего ещё - Одри Роуз

– А иначе ты рискуешь умереть, даже не пожив.

Она подсказывает еще пару раз, куда повернуть, прежде чем я останавливаю машину у нужного многоквартирного дома. Синди отстегивает ремень, и я решаюсь спросить, пока она не ушла:

– У тебя ведь зарплата прилично выше среднего, почему ты так прибедняешься во всем?

– Вычти из моей зарплаты кредит бывшего-идиота и стоимость аренды за жилье, которое поблизости к деловому центру сдается только за бешеные деньги. Вот и получишь ответ, почему я на мели.

– Спасибо, что хоть что-то о себе рассказала. Слушай, Синди, мозги-то у тебя ведь неплохо работают, тебе бы только поработать над дисциплиной и волей, и сможешь тогда многого добиться.

– А мне не надо многого.

– Что ж, я понял. Хотя бы отчасти мне теперь ясна твоя философия.

– Ладно. Пока. Спасибо, что подвез. Но больше этого не надо, окей?

– Окей.

Она тянет ко мне кулачок и стукает им о мои костяшки. А потом выпрыгивает из машины и, цокая каблуками, спешит к дому. Я снимаю с телефона блокировку и открываю браузер, как вдруг слышу стук в окно водительской двери. Это Синди. Я опускаю стекло в полном недоумении. Она передумала уходить? Или хочет позвать меня к себе?

– Как тебя зовут-то хоть?

– Кларк.

– Кларк, еще раз: мы коллеги. Нет, не коллеги, ты – начальник, я – подчиненная. Никаких шуры-муры на работе, и по углам меня не зажимай. Сука-директор прознает и съест меня. Так что давай, не подведи. – Она наставляет средний и указательный сначала на свои глаза, а затем на мои. А потом еще раз.

Подумать только. Проработав в компании месяц, Синди не знала, как зовут генерального директора. Она не знала имени и когда целовала меня, и когда соглашалась со мной сбежать, и когда садилась в машину, и когда рассказывала о бывшем. Все это время она не знала, как меня зовут, но это ничуть не мешало ей быть откровенной.

– Договор, мисс О'Гейл. – Я беру ее руку, чтобы пожать. Да, прямо через окно. – Но позвольте я дам вам небольшой совет. Иногда действительно стоит немного потерпеть с весельем и беззаботностью в молодости, чтобы потом не кусать локти всю зрелость и старость.

– Мистер Уайлдер, вы солгали мне пару минут назад. Вы совсем не поняли, как вы сами это назвали, мою философию. Даже близко не поняли. А потому услышьте же, наконец: мне неинтересны советы тех, кто заполучил высокое положение в обществе по наследству от родителей, а признание окружающих – за красивое личико и дорогой костюм. До свидания! – резко выпрямляется и одергивает руку она, а потом быстро отдаляется от моей машины в сторону дома.

У меня пробегают мурашки от того, как меняется голос и мимика Синди, когда она такая жесткая и строгая. Ее холодный тон и официальное обращение просто будоражат. Даже не знаю, какой эта женщина нравится мне больше – вот такой серьезной или милой и забавной.

Я сам не понимаю своих намерений относительно Синди. Но одно я осознаю четко – нет, я совершенно точно не влюбился, скорее, немного очаровался той аурой бесшабашности и легкой небрежности, которая вкупе с очаровательным лицом исходит от Синди.

Снова снимаю блокировку с экрана телефона и открываю сайт с объявлениями. Ввожу адрес и ищу. Да, пусть и безумно, но именно это мне сейчас страшно необходимо. Как кислород. Я просматриваю вариант за вариантом, пока не нахожу тот самый. Дорого. Но оно стоит каждого цента.

В доме, где живет Синтия, сдается квартира на последнем этаже. Судя по фотографиям, апартаменты просто отличные. Светлые и без лишней мебели. Я звоню по номеру, указанному в объявлении.

Синди

– Но зато не столь далеко от делового центра, – всякий раз я сама себя утешаю, поднявшись в крохотную квартирку, которая размерами скорее напоминает комнату.

Снимаю туфли и потираю уставшие лодыжки. Сейчас бы завалиться в ванну, чтобы тело хоть немного отдохнуло. Но в мою ванну не завалишься, только разве что рассядешься. Ладно. Пойдет и это.

Мою руки, раздеваюсь и открываю кран над ванной. Пока она наполняется, в одном нижнем белье иду к холодильнику и беру бутылку молока. Сажусь на единственный в квартире стул и притягиваю к себе пачку печенья. Распаковываю и подношу к губам восхитительную текстуру овсяного печенья. Как же классно оно пахнет. Сладко-пшеничный запах. Я всегда так делаю: сначала наслаждаюсь ароматом какой-нибудь вкуснятины, а только потом ее откусываю. Прямо как сейчас это нежнейшее печенье, крошки которого успеваю поймать второй рукой. Следом я опускаю овсяный кругляшок в молоко, даю две секунду намокнуть и кусаю снова. Так, не спеша, по нарастающей приятных ощущений я наслаждаюсь вкуснятиной в несколько этапов.

Смотрю на сияющий город, на наступающую ночь и поднимаюсь со стула, чтобы выключить свет. Продолжаю жевать овсяное печенье и рассматриваю теперь огни Бостона в темноте. Так еще лучше. И еще вкуснее.

Открываю кухонный шкафчик и ищу, чего у меня там интересного есть. Ничего. Заглядываю в холодильник, там почти пусто, но кое-что подходящее я все же отыскиваю. Беру лимон и разрезаю его на две половинки. Иду в ванную и с двух рук выдавливаю сок в набирающуюся воду. По квартире сразу же распространяется аромат, который никто никогда ни с чем не спутает.

Интересно, а кожа моя будет пахнуть лимоном? Снимаю белье и забираюсь в ванну. День был тяжелым. Я устала. Я как этот самый лимон. Кажется, я стала взрослой, и пришла пора мне овладеть этой сверхспособностью: за одну ночь умудриться отдохнуть так, чтобы восстановить все потраченные силы.

Запрокидываю голову и кладу руки на бортики ванны, наслаждаясь теплой водой и тишиной. Все еще я пытаюсь отвергать все услышанное и не подпускать к себе близко. «Рискуешь вообще ничего никогда не добиться». «Тебе бы поработать над дисциплиной и волей». «Стоит потерпеть с весельем и беззаботностью в молодости, чтобы не кусать локти всю зрелость и старость». «Мозги-то у тебя ведь неплохо работают». Как будто от этого только хуже – когда понимаешь, что ум у тебя, вообще-то, есть, вот только в интересной для себя среде ты упустил возможность его развивать. И это настоящая трагедия: до конца дней тебе придется делать что-то совсем не интересное, не волнующее и даже тошнотворное. А все потому, что ты как-то очень поздно понял, чем в этой жизни хотел бы заниматься. А все поезда давно ушли. Больше возможности