Развод в 40. Новое счастье - Марина Латрина

— Ну и дура же ты была, Анька, — сказала мама без всяких предисловий, звякнув чашкой о блюдце. — Столько лет. Столько лет закрывала глаза на то, что видели все вокруг, кроме тебя самой.

— Валя! — отец укоризненно посмотрел на жену. — У дочери беда, а ты сразу с обвинениями.

— Какие обвинения, Коля, я по делу говорю, — отмахнулась мама, не сбавляя напора. — Помнишь, как он вечно опаздывал на семейные ужины, вечно был «на важной встрече»? Мы же тебе намекали, а ты так защищала его каждый раз, что мы уже и намекать бросили, лишь бы не разругаться.

— Ты права, мам, — тихо сказала я, и, вопреки ожиданиям отца, в моём голосе не было ни капли обиды. — Я правда была слепой. Специально, наверное, чтобы не видеть очевидного.

Отец переводил взгляд с одной на другую, явно не понимая, почему жёсткая тирада не разбила дочь на осколки.

— Пап, не переживай так, — я слабо улыбнулась. — Мы с мамой слишком похожи характером, чтобы обижаться на правду. Она говорит то же самое, что я сама себе говорила все эти дни, просто чуть более резкими словами.

— Вот именно, — мама впервые за разговор позволила себе улыбнуться, беря меня за руку.

— Она у нас вообще с детства правду режет, невзирая на лица, — вставил отец, уже без прежней укоризны, а скорее с гордостью за обеих. — Я к этому за тридцать лет брака привык, но каждый раз переживаю, что она ненароком может тебя обидеть, забываю, что ты характером вся в мать.

— Но, к слову, — мама, не дав себя перебить дальше, сжала мою руку, — ты не должна извиняться за то, что любила его. В этом нет ничего постыдного — постыдно то, что он сделал с этой любовью.

— Спасибо, мам, — я накрыла её руку своей, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Мы гордимся тобой, — добавила она, и в её голосе прозвучала неожиданная, почти яростная твёрдость, которую я редко слышала за все свои сорок лет. — Тем, как ты справляешься. Тем, что не сломалась, не побежала обратно умолять его остаться, как сделали бы многие на твоём месте. Знаешь, я в твоём возрасте, наверное, не нашла бы в себе столько силы.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком — не от грусти, а от той редкой, безусловной поддержки, которую я, кажется, только сейчас начала по-настоящему ценить, после стольких лет привычки решать всё самостоятельно, не желая никого обременять.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Правда. Не знаю, что бы я без вас делала эти последние недели.

— Мы всегда рядом, Анечка, — мама сжала мою руку. — Что бы ни случилось. И Серёжу оставляй у нас, сколько потребуется — хоть каждый день, хоть на месяц, лишь бы тебе было спокойнее разбираться со всем этим.

Завтра у Ани встреча с самым грозным адвокатом города. Получится ли на этот раз?

Юридическая фирма «Ковалёв и партнёры» занимала три верхних этажа стеклянной высотки в центре города — из тех зданий, что явно строили с одной задачей: заставить любого посетителя пересчитать все свои жизненные достижения ещё до того, как он выйдет из лифта. Стены холла были увешаны минималистичными абстрактными полотнами, судя по всему, оригиналами, а не репродукциями, и я, разглядывая их в ожидании пропуска, поймала себя на мысли, что подобный интерьер обходится месячному бюджету небольшой фотостудии. Девушка — личный помощник Станислава, миловидная, с идеальным маникюром, — проводила меня в угловой кабинет с видом на весь город.

Мужчина за столом поднял голову — усталые, но цепкие серо-стальные глаза, из тех, что за секунду успевают оценить и осанку посетителя, и то, насколько он готов к серьёзному разговору. Станислав Ковалёв. Управляющий партнёр фирмы, которую боялась половина юридического сообщества города — если верить рассказам Виктора Аркадьевича.

На вид я дала бы ему чуть за сорок: высокий, широкоплечий, с той спортивной подтянутостью, которая выдавала регулярные тренировки, а не просто удачную генетику; лёгкая, благородная седина на висках, контрастирующая с тёмными волосами, придавала ему солидности, не старя ни на день; резкая линия скул и чуть заметная ямочка на подбородке смягчали общую суровость лица, а на переносице залегла тонкая морщинка — след многолетней привычки хмуриться над сложными делами.

Узел галстука был слегка расслаблен, будто он снял пиджак только что и ещё не успел до конца собраться с силами для очередной встречи, но взгляд при этом оставался совершенно ясным, без и намёка на усталость.

— Присаживайтесь, — сказал он, не вставая, и кивнул на кресло напротив. — Чем могу помочь?

— Хочу развестись с мужем.

Он едва заметно усмехнулся, откладывая ручку в сторону.

— Знаете, в девяти случаях из десяти всё складывается по одному и тому же сценарию. Обычно такие дела заканчиваются примирением ещё до суда. Люди приходят на эмоциях, через неделю передумывают, а я трачу время впустую. Простите за прямоту, но у меня плотный график.

— Мне казалось, вы профессионал, — я поднялась, забирая сумочку, и одарила его взглядом, которым обычно окидываю бракованный реквизит на площадке. — Похоже, я ошиблась адресом. Или, может, вывеска на здании просто устарела вместе с вашей репутацией.

— Подождите, — он остановил меня жестом раньше, чем я успела дойти до двери, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на любопытство. — Присядьте, пожалуйста. Я погорячился с выводами — профессиональная деформация, знаете ли, слишком много клиенток повидал за годы практики, которые сами же потом передумывали и возвращались к мужьям.

— Что ж, хотя бы статистика на вашей стороне, — заметила я, тем не менее возвращаясь в кресло. — Обычно ожидаешь либо грубости, либо упрямого нежелания её признавать. Вы умудрились совместить оба варианта и всё равно кажетесь почти обаятельным. Занятный фокус.

— Учту на будущее, — сухо ответил он, придвигая блокнот. — Чего вы хотите добиться?

— Развестись с мужем после его измены. Оставить сына с собой. Поделить всё имущество и все деньги пополам.

— Брачный договор есть?

— Нет. Видимо, оба мы в своё время слишком верили в собственную безупречность, чтобы думать о подобных бумажках.

Он позволил себе едва заметную улыбку — первую по-настоящему живую реакцию за весь разговор.

— Тогда всё будет зависеть от того, что удастся найти, — сказал он. — Есть основания полагать, что муж мог скрыть часть активов?

— Возможно. Его мать никогда меня не любила — вполне могла помочь ему заранее что-нибудь спрятать. Наверное, стоит изучить этот вопрос подробнее.

— Уже занёс в список, — он сделал