Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Он всё внимательно посмотрел и запретил мне туда лезть. Я снова — в слёзы: ну как так, ты же видишь, что тут налицо рейдерство, злоупотребление полномочиями, запугивание.

— Это же местные Цапки! Неужели ты не понимаешь?

— Вот именно потому, что я это понимаю, я запрещаю тебе этим заниматься.

— Ты не можешь мне запретить!

— Я не хочу потом подавать свою жену в розыск и опознавать её тело в морге. Ты не понимаешь, что это ОПГ? Это не тема для такой девчонки, как ты! Занимайся выставками и премьерами.

— Ты же знаешь, как я ненавижу писать про эти грёбаные выставки! — вскрикнула я. — Ты же тоже делал такие репортажи. А как же Хоргосское дело?

— Мара, это пустой разговор. Я сказал — нет.

— Как же ты меня сейчас бесишь!

— Взаимно.

Как мы скандалили — вспоминать не хочется. Так орали друг на друга, что я уехала к родителям и два дня жила у них. На работе общались исключительно по делу, вся редакция чувствовала эту нездоровую атмосферу. И вот ко мне подошёл коллега постарше — Мерген Ильясов — и попросил наработки по Караталской теме — так называется тот городок. Я опешила, округлила глаза и сказала, что ничего не понимаю. Мерген сказал, что Артур поручил эту тему ему.

Я была в гневе. Резко встала, пошла к нему в кабинет, и весь канал слышал, как мы ругались, матерились, орали друг на друга. Я билась в истерике, я не умела тогда проживать свои эмоции. Выйдя из кабинета, я вернулась к столу, взяла распечатки, вернулась и швырнула их ему на стол, пожелав подавиться. Потом под изумлённые взгляды коллег прошла к своему столу, собрала вещи и уехала. До его прихода я собрала вещи и уехала к родителям.

Потом было моё увольнение по собственному, первое заседание по бракоразводному процессу, моё унизительное выступление на улице, где я призналась, что всё ещё люблю его. А он бросил ту самую фразу: «Боюсь, уже нет».

А потом я унизилась ещё раз, уже через полгода после развода, когда работала на АТВ. Лера, оставшаяся на Пятом, сказала, что Миллер там всех в страхе держит, злой, дёрганый ходит, на всех рычит, как немецкая овчарка. Я подумала: может, это из-за меня? Может, гордость не позволяет ему позвонить первым? Может, мне стоит сделать первый шаг?

Тот вечер после слов Леры врезался в память кадром из самого жестокого фильма. Я не помню, как дошла до его дома. Ноги несли меня сами, повинуясь слепому, животному порыву. Я должна была увидеть его. Я так скучала. Я так любила его… без памяти.

Я позвонила в дверь его квартиры. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и разбиться о бетонный пол подъезда. Он открыл. Выглядел усталым, на лбу залегла морщина. Увидев меня, нахмурился.

— Мара? Что случилось?

Я стояла, потеряв дар речи, глотая воздух, не в силах вымолвить ни слова. Что я хотела сказать? «Вернись»? «Я всё ещё люблю тебя»?

Это было бы так глупо, так унизительно.

— Я просто… — прошептала я, и в этот момент из ванной появилась она.

Молодая, очень красивая девушка с ногами от ушей, с мокрыми, светлыми волосами, спадающими на плечи. И в его чёрной футболке с белой надписью: «Мой редактор номер один».

Мир перевернулся и рухнул у меня под ногами.

Эту футболку я подарила Артуру на 23 февраля. Она была ему впору, а на этой девочке она висела, как мешок, прикрывая бёдра. Но это была та самая футболка, принт для которой я делала в фотоателье. Мой подарок. Наша шутка. Теперь она была на ней, незнакомой мне девушке.

И я всё поняла. Все пазлы в голове сложились в одну уродливую, невыносимо болезненную картину. Он только что переспал с другой. А может, начал сразу, как мы развелись. И я, как дура, хранила ему верность. Обожала и ненавидела теперь.

— Извини, — выдавила я. — Я зря пришла. Я… пойду.

Я развернулась и бросилась бежать вниз по лестнице, не в силах ждать лифт. Вылетела во двор и, шатаясь, прислонилась к стене. Рыдания рвали меня изнутри, слёзы текли ручьём, я не могла дышать. Боль в груди была такой острой, что я думала — вот он, конец.

— Мара.

Я замерла. Его голос. Прямо за спиной. Медленно обернулась.

Он стоял в футболке и спортивных штанах. Его лицо было напряжённым, но в глазах не было ни капли тепла. Только вопрос.

— Зачем ты пришла?

Я смотрела на него, и сквозь пелену слёз видела того самого человека, которого любила до беспамятства, до самоуничтожения.

— Я сама не знаю, — горько рассмеялась я, и этот смех больше походил на предсмертный хрип. — Прости. Это, наверное, мой очередной бзик. Сдвиг по фазе. Прости.

Я снова развернулась и пошла прочь. На этот раз он не побежал за мной. Не окликнул. Я шла, не видя дороги, по тёмным осенним улицам. Любовь, которая когда-то была всем, теперь превратилась в яд, медленно убивающий изнутри.

В конце концов силы оставили меня. Я дошла до маленького сквера и опустилась на холодную скамейку, легла, свернулась калачиком, пытаясь спрятаться от всего мира, от всей этой невыносимой боли.

Это была осень. Я до сих пор это помню. Крупные, жёлтые листья падали с клёна прямо на меня, укрывая тело, как саван. А я лежала и плакала. Тихо, безнадёжно, сходя с ума от осознания одной простой вещи — того, что было нашим, больше не существовало.

Всё забудется с летними грозами,

И закружится жизнь не спеша.

Нет той девочки с длинными косами,

Лишь тихонечко плачет душа.

Вельвет, “Все забудется”

Я вздрагиваю и бросаю телефон на диван, будто он стал раскалённым углём. Эти воспоминания — острые и безжалостные, как заточенное лезвие — настигают меня в самый беззащитный момент, хотя я давно запретила себе о нём думать. Но Артур снова появился в моей жизни, и теперь у меня какие-то вьетнамские флэшбэки.

Я снова чувствую ту всепоглощающую ярость, с которой орала на него в редакции, и жгучую волну стыда, накатившую потом. А потом… та ночь. Та самая, унизительная, осенняя ночь, когда я приползла к его порогу, как побитая собака, и увидела его новую «протеже» в своей футболке. Боль,