Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Его лицо стало взрослее, строже. Он стал мужчиной, которого я больше не знаю. Но губы… те же. Чуть сжатые, упрямые, жёсткие.

— Немного изменился, возмужал. И мне сказал, что я изменилась.

— Так вы говорили?

— Он зашёл ко мне в кабинет после выпуска.

— Я надеюсь, ты запустила в него степлером?

— Нет, конечно. Мы поговорили спокойно, слава Богу. Я ничего не чувствую.

Лера снова переваривает информацию, а потом вздыхает:

— Это хорошо. Перегорело, значит.

— Перегорело, — соглашаюсь я.

Мы ещё немного говорим, а затем прощаемся, и я выхожу из дома. Доезжаю на автобусе минут за тридцать, потом ещё десять иду с остановки до офиса. Воздух утром свежий, начало дня наполнено новыми надеждами, и я не думаю о личном — лишь о том, как сегодня сделать хороший выпуск.

В девять утра я уже сижу за компьютером, просматривая новостные сайты, прокручивая Трэдс, чтобы узнать, о чём за последние несколько часов говорили казахстанцы. Главная тема, конечно, вчерашний пожар. Почему допустили? Кто виноват? Что делать? Какая-то благотворительная организация открыла сбор вещей и игрушек для детей. Безумно жаль ребят. Однажды, когда я уже ушла с Пятого канала и развелась с Миллером, меня отправили снимать материал о скандале в детском доме. И я никогда не была там, у меня самой было счастливое детство, но я увидела глаза детей и потом долго не могла отойти. Один мальчик — светленький, с голубыми глазами — подбежал ко мне, взял за руку и сказал, что он всё мне здесь покажет. И в его глазах была надежда, что я заберу его оттуда. Но я не могла. А его небесные глазки смотрели в мою раненую душу, и после съёмки я расплакалась в машине.

От этих воспоминаний защемило сердце. Стряхнув с себя мимолётную грусть и отпив горячий кофе из кружки, вбиваю темы в табличку. Звонит внутренний телефон, и я, глядя в экран, беру трубку и говорю:

— Ну приветушки!

Это Айдар. Пришёл вовремя, несмотря на амурные дела. — Доброе! Нормально у нас всё?

— У нас — да. А у тебя?

— Не спрашивай.

— Не буду, — вздыхаю я.

— Новость. Генеральный хочет прийти на нашу летучку.

Замираю. — Зачем? У него что, дел других нет? — мой вопрос звучит глупо, но я не хочу с ним снова сталкиваться.

— Скажу ему, что ты против, — хмыкает Айдар.

— Нет! — останавливаю его. — Не бери в голову. Считай, я встала не с той ноги.

— Короче, без нас не начинай.

— Ага. Давай.

Кладу трубку, смотрю в экран, но буквы расплываются. Итак, придётся вспомнить всё, чему меня учили на терапии. Встреча в любом случае могла произойти: не вчера, так до этого или спустя лет пятнадцать. Нужно уметь принимать любые свои эмоции и прорабатывать их. Это и есть взрослая позиция жертвы, в которой я жила несколько лет.

Без пяти десять я захожу в конференц-зал. Ребята уже собрались — кто с блокнотами, кто дожёвывает последний кусок бутерброда, кто допивает кофе из аппарата.

— Жуйте активнее, сейчас генеральный придёт, — предупредила я журналистов, и надо было видеть их растерянные, шокированные лица.

Так быстро они ещё не справлялись с поставленной задачей. В 10:02 дверь за моей спиной открылась. Я не оборачиваюсь, но по тому, как застывают лица моих ребят, как кто-то выпрямляется, а кто-то торопливо раскрывает закрытый блокнот, становится всё ясно. Адреналин коротким импульсом ударяет в виски.

Я медленно поворачиваюсь. В дверях стоят Айдар и Артур. Мой друг выглядит плохо, будто не спал всю ночь. Помятый, бледный. Но… мы слушаем и не осуждаем.

Гендиректор сегодня не при параде — без галстука и пиджака. Коричневые туфли, серые брюки, голубая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Время идёт, Миллер остаётся верен себе. Его быстрый, оценивающий взгляд скользит по залу и на секунду задерживается на мне. Ничего. Ни единой эмоции.

— Здравствуйте, коллеги, — Миллер говорит уверенно.

— Здравствуйте! — хором, как школьники, повторяют они.

За длинным столом сидят четыре редактора: я, продюсер казахского выпуска и два редактора корреспондентской сети, отвечающие за сюжеты из регионов. Также с нами всегда наш координатор, которая мониторит ленты, следит за графиком съёмок и дежурств. Мы все переглядываемся — ну надо, так надо.

— Доброе утро. Не обращайте на меня внимания. Работайте как обычно, — его голос, низкий и ровный, заполнил комнату. Они с Айдаром садятся на другом конце длинного стола, прямо напротив меня.

— Начнём, — говорю бодро, не зацикливаясь на его присутствии. — В Астане сегодня предварительное слушание по делу Перизат Кайрат. Все же помнят, кто это, да?

Обвожу взглядом своих зумеров. Они, как котятки, такие испуганные и милые. Надо продолжать воспитывать в них жестокость и дисциплину.

— Экс-директор благотворительного фонда, которую обвиняют в растрате благотворительных средств. Сумма хищений — 3,5 миллиарда тенге (6,6 млн долларов), — отчеканивает Вика Кан.

— Молодец! Садись, пять! — хвалю её. Мир новостей устроен так, что редакторы всегда выделяют сильнейших и дают им сложные темы, которые всегда ставятся в топ верстки. Просто мы знаем возможности каждого и работаем на результат. — Столичное бюро сделает сюжет, но если нужно кого-то записать, вы будете на подхвате. Вика, с тебя материал по следам вчерашнего пожара. Хронология, причины, интервью очевидцев. Нуржан, узнай, как и когда проверят другие детские дома, сколько из них в аварийном состоянии. Ерке, запишешь руководителя управления соцзащиты, узнаешь, что будет с детьми дальше. Нужно понять, временное это расселение или их ждёт перевод в другие учреждения.

Я поймала волну, и всё идёт хорошо, но внезапно телефон, лежащий передо мной на столе, разрывается от нескольких уведомлений подряд. На экране вспыхивают сообщения от Жанибека. Одно за другим, одно за другим. Чёрт, почему нельзя писать всё одним текстом?

— Извините.

Краснею, как помидор, быстро беру телефон и ставлю на беззвучный режим. Но когда кладу его обратно и поднимаю глаза, то встречаюсь взглядом с Артуром.

Это мой, мой жизненный принцип Это мой, мой фирменный стиль Не пытайся снова вернуть назад Того, кого однажды отпустил.

Полина Гагарина "Шагай"

Артур сидит, откинувшись на спинку стула. Поза расслабленная, в глазах нет ни любопытства, ни осуждения. Только холодный, аналитический интерес. Он замечает моё смущение, видит, что я покраснела, и теперь изучает мою реакцию. Уголки его губ чуть поджаты — единственный намёк на какую-то внутреннюю работу.

— Ответьте, — говорит он перед всеми. — Наверное, что-то срочное.

Его голос ровный, без единой