Отпустить 10-го - Хлоя Уолш

на подобии матраса, служившего мне постелью со дня смерти Кивы, я перебрался через груду одеял, опустился на краешек кровати и взял тарелку. — Варианта у нас два, — спокойно начал я, разламывая кусок. — Либо ты садишься и ешь сама, либо я кормлю тебя с ложечки. Выбирать можно. Увильнуть нельзя.

Меньше всего на свете мне хотелось выглядеть в ее глазах бесчувственной скотиной, однако без еды Лиз долго не протянет, а ее убитым горем родителям сейчас не до младшей дочери.

Твой выход, Хью.

— Ужин с доставкой. — Я поставил тарелку на тумбочку, отщипнул малюсенький кусочек пиццы и поднес к ее губам. — Ну же, Лиз. — Я гладил ее по щеке, стараясь привести в чувство. — Кусочек за меня?

Лиз вздрогнула и открыла рот.

Слава богу.

— Молодец, — похвалил я. — А теперь жуй. — Я снова погладил ее по щеке, утирая свежий ручеек слез, струящийся из воспаленных глаз. — Постарайся. Ради меня.

Безропотно повиновавшись, она, по всей видимости, ждала новых указаний.

— Прожевала? Отлично, теперь глотай.

Уже в миллионный раз с тех пор, как начался этот кошмар, мое сердце разбилось на тысячи осколков. Лиз проглотила, и я повторил ритуал, пока она не съела весь кусок, за исключением корочки — лежа на подушке, ею можно подавиться.

Удостоверившись, что Лиз съела достаточно, чтобы продержаться еще день, я смахнул с ее лица крошки и устроился напротив.

Воспаленные, налитые кровью голубые глаза смотрели на меня в упор.

— Люблю тебя, — шепнул я, накрыв ладонью ее щеку. — И всегда буду рядом.

Лиз не ответила, только коснулась дрожащей рукой моего лица.

Она меня слышит.

Она все еще здесь.

— Почему ты не помешала ей...

— Майкл, она же совсем ребенок...

— Почему ты ей не помогла? Твоя родная сестра! Могла бы сделать хоть что-то...

Оцепенев, я сжимала веревочные качели и всякий раз, опускаясь, пинала ногами землю.

И даже здесь слышала, что происходит дома.

Как они наливают чай.

Едят сэндвичи.

Разговаривают.

Ведут себя так, словно жизнь продолжается.

Заткнитесь.

Заткнитесь.

Заткнитесь, черт возьми!

Зияющую дыру в груди заполнило негодование, подогретое ненавистью, от которой хотелось кричать.

Слезы жгли глаза.

Холод проникал в каждую клеточку, сердце точно заледенело.

Ярость отравила все мое существо.

Это несправедливо!

— Я весь день собирался с духом, чтобы поговорить с тобой, но не могу подобрать слова, — раздался знакомый голос, и на качели рядом со мной опустился Гибси. — Поэтому я просто посижу тут, хорошо?

Мне хотелось крикнуть: «Помоги! Ты единственный, кто может».

Голос снова подвел меня, как в детстве.

С губ не сорвалось ни звука.

Оставалось только смотреть в огромные серые глаза Гибси и мысленно пытаться донести до него то, что не удавалось сказать.

— Хочу уйти. — Сонная, дезориентированная, я, шатаясь, побрела к сестре. — Пожалуйста, Кива. — Упав на четвереньки, я стиснула ее ладонь. — Скажи, чтобы он нас отпустил...

— Все будет хорошо. — Всхлипнув, Кива прижала меня к себе; свободной рукой сестра исступленно строчила в тетради. — Мы обязательно выберемся, а когда это случится, он за все заплатит, Лиз. Клянусь.

— Мне плевать, заплатит он или нет, — захныкала я, цепляясь за сестру. — Просто хочу уйти.

Вырвав страницу из своего дневника, она сложила ее вдвое, потом еще и еще, до размера спичечного коробка.

— Вот. — Кива сунула записку мне в носок и схватила мои руки. — С тобой ничего не случится, обещаю. — Ее голубые глаза наполнились слезами. — Но если что-нибудь случится со мной и он не выпустит меня из комнаты живой...

— Кива, нет! — Я обеими руками обняла ее за шею. — Не говори так.

— Приходится. — Она, чуть не плача, крепче стиснула мои ладони. — Если со мной случится беда, передай это письмо Гибси, хорошо? — Всхлипнув, Кива отстранилась и пристально взглянула на меня. — Расскажи ему все, что говорила сегодня мне, а потом оба идите в полицию...

Эти галлюцинации преследовали меня постоянно. Вопрос, были ли они воспоминанием или плодом моего воображения.

Они теснились в голове, но я не могла знать наверняка и не могла говорить.

Не могла дышать.

Было так страшно, что я молила рассудок помутиться и избавить меня от реальности.

Как в ту ночь.

Рассудок отделился от тела и взмыл — вверх, вверх и прочь от боли.

От мертвого тела сестры.

Ее остекленевших глаз, смотревших мимо меня.

Только вот он все еще был тут.

Сложенный листок.

Прямо в кармане.

Телепортировался из сознания в карман.

Я знала, как поступить.

Нужно сделать то, о чем просила сестра.

Но я боялась последствий.

Вдруг мне все привиделось в бреду? Тогда сказать об этом — значит причинить маме еще больше боли.

Она и так достаточно настрадалась.

В ушах до сих пор стояли ее рыдания.

Но самое страшное — если мне не померещилось. Если все происходило наяву, это тем более необходимо забыть раз и навсегда.

Помнить — значит признать. А скажи я хоть слово, как в свое время он, и у меня отнимут самого любимого человека на свете.

Отнимут Хью.

Он пообещал, что сделает это.

Хотя Кива обещала совсем другое.

Обещала, что если рассказать Гибси — хотя бы передать ему записку, — мы оба будем в безопасности.

Он больше меня не тронет.

Но Кивы теперь нет.

Она не поможет, не защитит.

А вдруг Гибси проболтается?

Что будет с Хью?

А может, ничего на самом деле и не случилось?

Может, сознание снова играет со мной и скоро я очнусь и увижу, что Кива завтракает на кухне.

Может, это я умерла той ночью?

Или убила сестру?

Столкнула ее с моста?

Или прыгнула сама?

Может, страшная женщина внушает мне дурные мысли?

— Не возражаешь, если я тебя обниму? — Голос Гибси выдернул меня из вязкого омута сомнений.

Всхлипнув, кивнула. Гибси слез с качелей и шагнул ко мне.

— Лиз, я очень тебе сочувствую, — хрипло забормотал он, заключив меня в объятия. — Дико, дико сочувствую, — шептал он.

Оцепенев, я прильнула щекой к его плечу. Затем опустила руку в карман и сжала в кулаке письмо.

«Пожалуйста, помоги, — мысленно взмолилась я, — Спаси меня». А потом, хоть и не