Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Живов В. Μ. Двоеверие и особый характер русской культурной истории. С. 50–59.

К сходным выводам приходит и Μ. Н. Власова (Власова Μ. Н. Русские суеверия. С. 599).

Так, текст заговора, обнаруженного у неудачливого «паломника» колонновожатого Ивана Соколова, соединил в себе архаические черты, обращение к солнцу, Христу, Богородице с реалиями петербургского высшего общества; рядом с красными девицами и княгинями в заговорной формуле появляются графы и графини: «Свет настал уставляется, свет Христос, престол Господень укрепляется, как падет на тот престол Господень роса утренняя, и ве[че]рная, и мерная роса, и так бы пала на меня, раба Божия Ивана, красота солнышная и злато всякого человека, князя, графа и баярина, княгинь, графинь и боярынь, и всех красных девиц, молодых молодиц. И как мир и люд Господу Богу — престол Господень, и так бы я был мил и люб, раб Божий, всему православному христианству и сим рабом Божиим Петру, Захару, Николаю, Якову (на поле расшифровано: князь Петр Ник. Тру(бецкой. — Е. С.), Захар гра(ф) Че(рнышев — покровитель Соколова в 1774 г.), Николай Чичерин, Яков камиской (Комиссии строений?) секретарь)...». А у матроса Василия Сарычева в заговоре от лихорадки появилось: «На море на [оки]яне, на острове на Буяне лежит камень... и камень разбивает и дьявола [убивает?], так бы оной... [имярек] обивал и обыгрывал всех, с кем не стал играть...» — Полностью см.: Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. С. 166–167. В. Н. Ильинская выделяет подобные тексты в группу «новотворческих заговоров». — Ильинская В. Н. Заговоры и историческая действительность // Русский фольклор. Л., 1976. Т. 16: Историческая жизнь народной поэзии. С. 200–207.

Об адаптационных «возможностях» и пределах заговорно-заклинательной традиции интересные наблюдения высказаны А. Л. Топорковым (Топорков А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв. С. 357–363); В. И. Харитоновой (Харитонова В. И. Заговорно-заклинательное искусство восточных славян. С. 256–260, 280–281 и др.). Ср. с наблюдениями Джудит Девлин, сделанными на французском материале XIX в., и ее выводом о том, что замены слов в тексте заговора не отражают глубоких изменений характера народных верований (Devlin J. The Superstitious Mind: French Peasants and the Supernatural in the Nineteenth Century. P. 214).

Особый интерес в этой связи заслуживает работа американской исследовательницы Валери Кивельсон, справедливо считающей, что в истории «политического колдовства» мы вправе видеть «то, как московиты понимали контуры своего политического мира и какими были их страхи относительно его слабых мест». — Kivelson V. Political Sorcery in Sixteenth-Century Muscovy. P. 267–283. О формировании концепции «политического колдовства» в Западной Европе см., например: Clark S. Thinking with Demons: The Idea of Witchcraft in Early Modern Europe. Part V: Politics. P. 549–682.

Топорков А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв. С. 183–188.

Этот заговор читал пошехонец Иван Кузьмин, идя в Ростов для получения пономарского звания. — См.: Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. С. 160.

Там же. С. 128.

Там же. С. 118.

Там же. С. 104–105.

Топорков А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв. С. 192, 191.

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. Μ., 1999. С. 54.

В. Μ. Живов справедливо отмечает, что традиционно в России правотворчество являлось предметом религиозной оценки, и, когда с конца XVII в. начинает изменяться и законодательство, и понятие преступления, в социумах, отвергающих новую культуру (прежде всего старообрядческих), новое право получает негативную оценку как попрание божественных установлений и тем самым как бесовское дело (Живов В. Μ. История русского права как лингво-семиотическая проблема // Semiotics and History of Culture. Columbus, 1988. C. 83, 116).

Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. С. 118.

Там же. С. 157–158.

Там же. С. 128.

Там же. С. 159–161.

Для выполнения своего замысла Попов пригласил нижегородца Афанасия Шерстяникова, и тот «на прикупном дворе в анбаре» нашептал ему на соль, за что Попов заплатил 4 копейки. Волшебство, однако, подействовало не на хозяина, а на работницу Афимью, с которой случился приступ кликушества. На допросе Попов не уставал повторять, что «все делал для того, чтоб хозяин до него был добр, а не для того, чтоб кого испортить, и помянутого человека и Афонасия Шерстяникова он, Петр, о том не просил, чтоб на соль нашептывал к порче» (Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. С. 113–114).

Kivelson V. Political Sorcery in Sixteenth-Century Muscovy. P. 267–283.

Ср. с замечаниями Μ. Фуко о пытке как игре, в которой если судья не получает признания, то он проигрывает и улики уничтожаются (Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 61–62).

Об этом на материалах XVI–XVII вв. писала В. Кивельсон (Kivelson V. Political Sorcery in Sixteenth-Century Muscovy. P. 280–283; Idem. Desperate Magic. P. 197–232). См. также: Kollmann N. S. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge University Press, 2012; Анисимов E. В. Русская пытка: политический сыск в России XVIII в. СПб., 2004.

См.: Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. С. 110–111.

РГАДА. Ф. 7. On. 1. Д. 403. Суть дела Бороздны довольно интересна. Сотник Янжуло в апреле 1725 г. донес на полковника Бороздку, сообщив, будто бы Бороздна говорил, что император умер и тебя чорт возмет, а Янжул ответил: «Есть-де у нас государыня императрица». На это Бороздна воскликнул: «Мать-де твою и с нею!» На пяти пытках каждый стоял на своем. Бороздна не сознался, но у него нашли кость, выяснили, что кость принес хлопец, которого «Бороздна для ворожбы посылал... пять крат к глуховской жительнице к бабе Марине, будет ли он свободен ис-под караула, будут ли ево бить, ежели-де писано о нем в Санкт-Петербург, будет ли какое ответствие, не будет ли дом ево заарестован, вторительно не будут ли ево бить» (л. 2об.). Баба Марина все отрицала, свидетелей больше не нашли. Затем