Средневековье и Ренессанс. Том 5 - Поль Лакруа

Если бы мы захотели продолжить параллель, мы исследовали бы, какое использование сделали греки и христиане из одних и тех же элементов. Столь подробное изучение завело бы нас слишком далеко. Мы ограничимся приведением наблюдения Гегеля, которое нам кажется одновременно полным справедливости и тонкости. Колонна образована из одного цилиндрического массива; столб подразделяется и имеет вид пучка тростника. Это группа колонок, которые, поднимаясь сначала вместе до определённой высоты, затем разделяются и выступают во все стороны. Не только они порождают нервюры, но и сами своды, кажется, являются их продолжением, развитием и случайно соединяются в форме стрельчатой арки. В то время как антаблемент и колонна предстают перед нами как два отличных элемента, готические арки и столбы кажутся одним и тем же творением. Последние, таким образом, как будто не несут никакого веса, но просто удлиняются, распускаются и составляют таким образом всё здание целиком. – Это не выражения Гегеля, но это его идея, идея новая и прелестная.

Что касается преимуществ стрельчатой арки перед архитравом и аркой, их столь долго выделяли, что мы не будем о них говорить: все их знают, все знают, например, что стрельчатый свод соединяет большую прочность с превосходной лёгкостью.

Множественность форм и сочетаний готического искусства, смелость его работ, величие его памятников потребовали науки и строительного умения, которые поразили бы языческих архитекторов. Мы не боимся сказать, есть такая смелость в его постройках, выдержавших, однако, шесть последних веков, что сегодня, несмотря на многочисленные шедевры, ещё стоящие во всех концах Европы, едва осмелились бы подражать этим изумительным творениям.

Впрочем, мы не первые, кто так говорит; давно это мнение было принято самыми искусными строителями; читайте Филибера Делорма, Фрезие, самого Ронделе, и вы увидите, что говорили: «Это восхитительно, хоть и готично!» Знаменитый Вобан, тронутый вопреки себе перед знаменитой центральной башней в Кутансе, спрашивал себя, кто тот безумный гений, что вознёс в воздух это чудесное и изящное строение.

Также, согласно нашим старым легендам, в Сент-Шапель, как и в других местах, мастер работ прячется в момент снятия кружал. В Кёльне архитектор заключает договор с дьяволом. Повсюду народные сказки выражали изумление, которое порождали эти смелые труды.

Что самое поразительное в деталях исполнения, так это точность соотношений между сопротивлениями и распорами, понимание, с которым нагрузка распределяется по точкам опоры, и особенно замечательная простота средств, служащих для производства столь необычайных эффектов.

Нет ничего более остроумного, чем эта комбинация аркбутанов, которая, уничтожая распор, делает из столба простую опору, не подверженную никакому боковому действию; ничего более искусного, чем эти лёгкие своды, образованные из камней малых размеров, положенных на подпружные арки и нервюры, которые составляют их костную систему. В готической церкви всё несётся столбами и контрфорсами; стены, прорезанные широкими проёмами, находятся там лишь для того, чтобы замкнуть здание; они ничего не поддерживают. Одним словом, конструкция, несмотря на свою смелость и прочность, оказывается сведённой к простейшему выражению. И можно сказать, что готические архитекторы решили эту трудную задачу: произвести наибольший эффект с как можно меньшим количеством материала.

Напомним, в заключение, что к эффектам Архитектуры, цветов и света христианские художники сумели присоединить все соблазны музыки. В определённые предписанные часы дня и ночи вся церковь звучит как гигантский инструмент. Колокола рассыпают с высоты башен свои мощные и низкие звуки, которые, с одной стороны, катятся над городом, достигают предместий, соседних деревушек, углубляются в сельскую местность и замирают под влажной листвой лесов; с другой – вторгаются в саму базилику, колеблют её витражи, затопляют шумом нефы и хор, проникают в капеллы, вдоль лестниц, высоких галерей и наконец замирают в тёмных закоулках подземных залов. Как только их величественные аккорды перестали звучать, орган запевает свои песни скорби и празднества; он грохочет, стенает, возбуждается или вздыхает, выражает радость или печаль и заставляет вибрировать в унисон души всех слушателей. На другом конце памятника поднимаются другие гармонии. Священники, дети с жаром прославляют могущество Божие и чудеса своей религии. Иногда невидимая толпа благочестивых женщин, навсегда отделённых от мира, сопровождает своими свежими и нежными голосами более звучные голоса служителей, наивные модуляции их юных учеников. Как одушевлённое существо, христианский храм имеет, таким образом, необходимые органы, чтобы выражать все эмоции и проходить всю гамму чувства. Различные шумы природы, кажется, поочерёдно заставляют трепетать его ограду, от грома грома до вздохов бриза, от шороха лесов до сетований удручённого сердца. Памятники политеизма не предлагали ничего подобного; музыка была изгнана оттуда, и когда толпа воспевала хвалу богам, это было снаружи, под сводом небосвода.

Поскольку готическая Архитектура прекраснее, богаче, величественнее, искуснее, чем архитектура язычников, она бесконечно более разумна, ибо логика в искусствах зависит от верности, с которой они соблюдают внутренние законы своей природы, достигают различных целей, которые она им назначает, производят эффекты, которых она требует. Помещать разум в ином месте – значит безумствовать. Мы сверхобильно показали, что фанатичные поклонники древних почти всегда в этом случае; они в нём, например, когда хотят, чтобы каменный храм подражал деревянной хижине, чтобы все наши памятники происходили от подражания единому и абсолютному типу.

Всё хорошо, всё прекрасно, всё на своём месте.

Вне этого находят лишь потрясения и беспорядок. Этот принцип не допускает никакого исключения. Различные творения, различные произведения имеют внутреннюю или относительную ценность лишь в меру своей большей или меньшей верности внутренним законам своей сущности, в меру гармонии своей формы со своей целью, forma finalis.

На предыдущих страницах мы вовсе не хотели принижать греческое искусство, но определить его истинное место. Его ценность преувеличили совершенно неразумным образом. Оно обладает качествами грации, гармонии и изящества, к которым мы весьма чувствительны; но мы не можем приписывать ему достоинств, которых оно не имеет. Это прекрасный ребёнок, обладающий всей прелестью своего возраста; это не взрослый человек, соединяющий силу с опытом, живость с величием, обилие идей с мудростью расчётов и твёрдостью поведения. Как бы ни был прекрасен первый, он реализует лишь узкий идеал; совершенство другого охватывает более обширный круг и заключает в себе гораздо более многочисленные элементы. Терзаться по поводу греческого искусства, презирая готическое, – значит не понимать ни того, ни другого. Думать, что архитектура эллинов превосходит архитектуру наших предков, – значит ничего не понимать в движении человеческого духа и в истории изобретаемых им форм. Объявлять греческую систему чудесным, единственным и неизменным типом, который исчерпал все ресурсы гения и достиг последних пределов прекрасного, – значит даже не понимать сущности Архитектуры.

Разные цивилизации, как и