Краткая естественная история цивилизации - Марк Бертнесс

Более того, экология сообществ и социология пересекаются таким образом, который позволяет нам тестировать в одной из этих областей, экологии, идеи, способные привести к пониманию поведения человека. Эта связь была явно прослежена в 1975 г. в новаторской монографии «Социобиология» Эдварда Уилсона, где он революционизировал представление о поведении человека, применив естественную историю и эволюционные рассуждения ко всему, включая поведение человека и животных. Революционная в то время экстраполяция Уилсоном эволюционной логики на социальное поведение, от сотрудничества до агрессии, сильно повлияла на области наук, изучающих эволюционную экологию и поведение животных. Является ли наш общий страх перед змеями действительно наследственной чертой нашего древнего прошлого, дошедшей со времени жизни на деревьях? Является ли мужская неразборчивость в половых связях продуктом максимизации приспособленности? Является ли межполовое разделение труда исконной примитивной особенностью? Мы не приучены или нам некомфортно думать о наших собственных базовых формах поведения, созданных теми же процессами естественного отбора, что затрагивают муравьев, птиц и других приматов, и поэтому книга Уилсона горячо обсуждалась даже среди научной элиты[167].

Когда Homo sapiens стали достаточно разумными для понимания простых и мощных правил естественного отбора, контролировавших их окружение, они смогли превратить естественный отбор в свой собственный инструмент, манипулируя им в своих интересах. Люди организовали «искусственный отбор», усложнив и изменив правила, регулировавшие эволюцию жизни на протяжении более трех миллиардов лет. Мы уже отмечали использование искусственного отбора, говоря о том, как люди избирательно разводили одомашненные растения и животных, включая дикую капусту, пшеницу и собак, игнорируя их репродуктивный успех в дикой природе в пользу цвета шерсти, темперамента, размера, производства мяса, молока, питательной ценности и других качеств.

Что мы можем извлечь из плохо адаптированных, манипулируемых нами растений, так это то, что для некоторых организмов коэволюционный мутуализм с людьми привел к эволюционному успеху не благодаря естественному отбору, а скорее благодаря практической инженерии, использованной людьми для своей собственной выгоды. В естественном мире взаимозависимость между, например, цветами и их опылителями создала глобальное разнообразие и доминирование как цветковых растений, так и опыляющих их насекомых. Точно так же люди «тянули за собой» фауну, флору и микробов, естественным и искусственным образом эволюционировавших вместе с людьми на их пути к мировому господству. Отношения между этими организмами и людьми могут быть симбиотическими или преимущественно паразитическими. Как трава превратились в пшеницу, а дикая капуста стала обычным овощем, так и любители путешествовать автостопом или комменсалы, такие как крысы, тараканы, одуванчики и сходный с просом сорняк росичка, стали доминировать на планете благодаря доминированию человека.

Петли положительной обратной связи между одомашниванием и ростом населения сделали человека наиболее доминирующим видом, способным контролировать (за важными исключениями, обсуждаемыми в Главе 6) пищевую цепь и распространяться по новым землям, в то время как совместная коллективная жизнь защищала людей от хищников и конкурентов. Успешная оседлая жизнь требовала новых уровней человеческого сотрудничества с одной стороны, но с другой это привело к потере культуры индивидуальной свободы и ее замене сильно стратифицированной человеческой иерархией. Помимо всего прочего, больший объем ресурсов требовал более серьезного управления, а растущий класс рабочих и фермеров нуждался в защите. Все вместе это означало, что небольшая группа лидеров становилась все более влиятельной, а иерархическая организация города-государства стала стандартом городской организации. В пространственном отношении модель города-государства также стандартизировала самоорганизацию крестьянства вокруг зарождавшейся централизованной правящей элиты[168].

Доминирование правящей элиты было таково, что начиная с самых ранних цивилизаций небольшого правящего класса было достаточно для угнетения посредством жестких механизмов социального доминирования, включая строгое наказание за непослушание крестьян и рабов, составлявших более 90 % от общей численности населения. Мы можем определить это по огромным масштабам общественных работ, требовавшихся, например, для постройки египетских пирамид, возведенных для прославления или даже обожествления древних правителей Египта, Плодородного полумесяца и Азии, требовавших труда, а зачастую и жизней тысяч работников. Эти ранние иерархии царили по всей Африке, Европе и Азии тысячелетиями, часто напоминая социальную организацию колонии муравьев или улья, где члены сообщества контролируются так, чтобы они действовали как единый организм. Место крестьянства в жизни было навеки закреплено, мало чем отличаясь от положения трудящейся бедноты в современном мире. Как и в случае с колониями термитов и группами шимпанзе, жестокие конфликты были правилом между соседними городами-государствами или биологическими видами, в то время как социальная организация и сотрудничество были более распространены в человеческих городах-государствах, ульях, колониях мидий и подводных лесах ламинарии[169].

Насилие наряду с угрозой общественного осуждения широко использовались правящим классом для установления, укрепления и усиления своего жесткого доминирования и контроля над массами со времен ранних аграрных культур Плодородного полумесяца и до конца Средневековья. Регулярные публичные казни с применением физических пыток были обычным способом правящего класса удержания под контролем запуганных масс населения. Стивен Пинкер резюмирует то многое из того, на что шли правители, чтобы публично унижать, дегуманизировать и причинять мучительную боль крестьянам, которые крали, не подчинялись властям или совершали даже самые незначительные правонарушения[170]. Публичное отсечение частей тела, как то рук, ног и носов, было популярным наказанием за мелкие преступления, такие как кража еды детьми или нарушение границ чужих владений. Если же кто-то совершил более серьезное преступление, то для устрашения народа применялись жестокие садистские казни, включавшие длительный период мучений, такие как четвертование, копчение над костром или распятие на кресте. Серьезным преступлением могло считаться любое непочтение к правителям: пристальный взгляд им в глаза, общение с их рабами или заготовка дров на государственной земле. Клетки на стенах лондонского Тауэра, где правонарушителей выставляли на всеобщее обозрение умирать медленной мучительной смертью от голода и незащищенности от стихии, являются памятниками этих жестоких методов казни. Публичные пытки и казни стали настолько жестокими в Средние века, что введение гильотины для обезглавливания считалось весьма гуманным шагом. Но казнь с помощью гильотины все же осуществлялась публично, потому что зрелище наказания было столь же важно благородным правителям для контроля масс и сохранения своего господства, как и само наказание.

Самым низким звеном этой лестницы социального доминирования был раб. Рабство было частью иерархической организации, по крайней мере с возникновения постсельскохозяйственной цивилизации. Начиная с захваченных на войне пленников до порабощения должников, пока их займы или счета не будут погашены, рабство удовлетворяло потребности доминирующих аристократических семей, которым требовалось много работников для возделывания своих обширных земельных владений. В классических греческой и римской цивилизациях была порабощена примерно треть населения. Однако в Западной Европе