Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт
Чем именно определяются те голоса, которые я могу активно припомнить, и те, которые не могу? Решающим, по крайней мере для меня, кажется оставляемое некоторыми голосами квазиакустическое впечатление (но действительно ли воспоминания могут иметь звук?), которое в юности было связано с искушением и способностью их копировать (эту способность я, впрочем, утратил). Другие голоса, как я уже сказал, я могу, не слыша их, описать в подробностях. Убедительного ответа на этот вопрос у меня нет. Отцовский голос я продолжаю слышать потому, что он так смущал меня. Голос Андреа, напротив, мне просто нравится, и я хочу услышать его снова. Голос Рики звучит слишком близко, чтобы быть для меня интенциональным объектом; скорее, он – физическое ядро моей жизни, отводящее другим голосам их места.
Среди голосов, которые моя память может воспроизвести более или менее точно, преобладают теплые голоса мужчин, которые оберегали и поддерживали меня в годы учебы и на заре академической карьеры: заботливый голос Килиана Фолька, моего учителя во втором классе начальной школы; голос Йозефа Фика, моего учителя в средней школе, которым я особенно восхищался и чья речь звучала так, как будто он говорил по-немецки с американским акцентом; обладавший правильным баварским выговором (некий оксюморон)14 голос Карла Ридля, который, будучи высокопоставленным государственным администратором и руководителем престижной стипендиальной группы, председательствовал на наших обедах в Мюнхене начиная с 1967 года и подал мне идею провести год в Саламанке; чистый (так и хочется сказать «прозрачный») голос Харальда Вайнриха, известного филолога-романиста послевоенного поколения, который, не имея такой институциональной обязанности, читал некоторые из моих ранних академических опытов и вселял в меня спокойное воодушевление; и на удивление мелодичный голос эрудита и моего старшего коллеги по Рурскому университету в Бохуме Карла Маурера, которому я обязан своим первым постоянным назначением.
Я не знаю, почему большинство голосов, которые я могу припомнить физически, – мужские. Может, это связано с моим постоянным стремлением копировать их? Тот факт, что столь многие из них принадлежат мужчинам, поддерживавшим мое образовательное и профессиональное развитие, восходит, скорее всего, к стойкому чувству незащищенности и недостатку уверенности в сочетании с отчаянной потребностью в эмоциональной опоре – и, таким образом, во многом связан со звучанием этих голосов.
Наконец, все то, что я сказал о причинах своей способности почти физически припоминать отдельные голоса, неприменимо, как ни странно, к воспоминаниям о голосах, переданных при помощи медиа, голосах, с обладателями которых у меня никогда не было общего экзистенциального пространства. Так, певческий голос Эдит Пиаф, в отличие от голоса моей матери, я слышу отчетливо, будто некий дар из глубин времени, обладающий силой поглощать мое внимание и отреза́ть меня от настоящего.
*
На уровне переживания (Erleben) я выработал некоторые различия между типами экзистенциальных пространств, по большей части основанные на их разной вписанности во время. Первый, весьма эфемерный, тип экзистенциального пространства возвращает меня к моим ежедневным прогулкам на работу. Поскольку из дома я выхожу рано утром, навстречу мне попадается лишь несколько человек, и, возможно, как раз поэтому мне обычно нравится вступать с ними в контакт (или это просто калифорнийская приветливость?). Любители утренней пробежки исключаются, поскольку необходимость произносить слова сбила бы их с дыхательного ритма. Тем, однако, кто движется не в спортивном темпе, я говорю «здравствуйте» или «доброе утро» – и испытываю радость всякий раз, когда в ответ слышу их голоса (что случается не всегда), отчего между нами возникает экзистенциальное пространство, длящееся всего несколько секунд, пока мы видим друг друга, и исчезающее в тот миг, когда мы теряем друг друга из виду. Хотя я почти никогда не пытаюсь представить, куда другой человек направляется или зачем он встал так же рано, как я, эти мини-события наших скоротечных экзистенциальных пространств дарят мне заряд энергии. Беззвучные реакции со стороны встречающихся мне людей не оказывают на меня такого же воздействия. А те, кого я вижу регулярно и, следовательно, ожидаю увидеть, становятся частью более привычного и уже не столь бодрящего пласта моей повседневности.
В порядке темпорального контраста академические семинары, особенно аспирантские, когда за столом сидит от пяти до пятнадцати студентов или аспирантов, часто завораживали меня как некий замедленный процесс возникновения экзистенциальных пространств из голосового взаимодействия и превращения их в более формальные социальные пространства в протокольных рамках академического учреждения. Конечно, выбор участниками мест и звучание их голосов обычно не входят в фокус внимания преподавателя во время первой встречи. Он сосредоточен на пропозициональном содержании студенческих или аспирантских высказываний, на уровне демонстрируемых ими знаний, аргументации и мотивации, что позволяет предварительно оценить, как будут продвигаться занятия и удастся ли достичь поставленных интеллектуальных целей. Со второй встречи, однако, участники начинают занимать примерно те же места и соответствующим образом подстраивать свою речь. Они, похоже, все больше осваиваются с рассадкой, а потому перестают о ней думать и тем более говорить. За кое-какими редкими исключениями остается невозможным установить общие причины возникновения на семинаре подобных схем телесного распределения, которые в итоге нередко оборачиваются звуковыми ландшафтами, чьи контуры напоминают продуманную форму хора. Таким образом, мы становимся свидетелями парадокса неформального экзистенциального пространства, производящего эффект устоявшегося социального пространства.
Во время моего последнего семинара в Стэнфорде, который я вел зимой 2018 года, у меня подчас возникало такое чувство, будто я играю роль дирижера. Справа, с дальнего конца нашего общего пространства, я ожидал услышать голос девушки, которая любила высказаться в самом начале, зачастую сразу после моих вступительных слов, тоном страстной убежденности; в последние же минуты занятия с противоположного левого края нередко раздавался более скептический мужской голос. Ближе ко мне, по центру, располагалась группа голосов, склонных к быстрому обмену репликами, а поодаль я порой наблюдал оживленные реакции участников, которые никогда не брали слово. Как замечали разные отдельные учащиеся и группы, со временем я начинал ожидать, что их голоса будут доноситься с определенных мест в определенные моменты наших семинарских занятий, и все больше адаптировал свои высказывания к этой последовательности. Не стоит, пожалуй, увлекаться этими метафорами хора и дирижера, чьи коннотации формальности и целенаправленности в конечном счете не соответствуют текучести экзистенциальных пространств. Но всякий раз, когда участники напоминают мне о приятной интеллектуальной интенсивности, которой достиг тот стэнфордский семинар, об интенсивности, отдельные голоса которой мы живо помним, я думаю, что одним из условий успеха стали медленно возникавшие субстанция и форма его звукового ландшафта. В то же время я не до конца понимаю – не говоря уже о том, чтобы оценить – связь между этим типом внутреннего экзистенциального пространства и порождаемыми им эффектами. Не будучи чем-то духовным, экзистенциальные пространства могут усиливать интеллектуальную жизнь.
Десятилетия назад, когда интеллектуальная ценность концепций и аргументов, вдохновленных Фрейдом или Лаканом, была значительно выше, чем сегодня, обязательным и даже захватывающим было бы указать на эротическую подоплеку ситуаций преподавания. Хотя это наблюдение давно превратилось в трюизм (неустанно порицаемый господствующей политической корректностью), подход
Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.