Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

По мере отдаления от смысла голоса в стихотворении Целана становятся не чем иным, как материей, – материей, оторванной от людей и их разума, но еще и такой, которая, отказываясь зарубцеваться или перестать истекать соком, также возвращается к жизни. Таким образом, в конце концов голоса оборачиваются чисто физической жизнью, поистине «нет, не голосом» (keine Stimme), как говорит Целан в последней строфе, физической жизнью с ее собственной бесконечностью и отказом от всякого эмоционального индивидуализма; быть может, такой физической жизнью, которая, из средства артикуляции превратившись – в качестве материи – в экзистенциальное пространство, наполняет энергией человеческое существование «как дар», как нечто такое, чего мы больше не отвергаем.

Тогда, возвращаясь к нашему описанию голоса как узла человеческой жизни, в котором переплетаются смысл, воображение, настроения и звук, мы могли бы сказать, черпая вдохновение у Целана, что голоса в экзистенциальных пространствах – это звук, настроение и воображение, смысл же отодвинут на периферию. Конечно, мы никогда не сможем, слушая голос, полностью вынести за скобки и изолировать смысл, поскольку импульс к интерпретации слов всегда будет частью нашего существования, – или же будет подталкивать воображение как бесформенную субстанцию содержания к пределу, где оно превращается в полностью осмысленную структуру. Но в экзистенциальных пространствах, когда смысл остается на отдалении, можно увидеть, что голоса как фон, со всеми своими взаимодействиями и вмешательствами, превращаются в основную материю и ткань нашей обыденной жизни. Они становятся тканью жизни в смысле материальной текстуры, без которой в качестве своей субстанции не существует социальная жизнь; наконец, тканью в смысле некоего фона, на чьи внутренние формы мы обращаем мало внимания и для которого едва ли располагаем понятиями.

*

Теперь, после того как мы определили экзистенциальные пространства с их голосами как ткань жизни; поняли, что их фоновый статус выступает как условием, так и следствием их функционирования в качестве субстанции; а также осознали, что статус субстанции и фона освобождает их от стандартных способов понимания, как нам поступить для дальнейшего выявления их функций? Чтобы найти решение, я воспользуюсь традиционным феноменологическим различием между опытом (Erfahrung) и переживанием (Erleben). «Опыт» указывает на процесс, благодаря которому физическое восприятие становится в нашем уме интенциональным объектом и обретает смысл посредством применения какого-либо элемента накопленного нами социального знания. В случае с «переживанием» мы, напротив, не применяем к рассматриваемому интенциональному объекту элементы социального знания. Таков случай – и проблема – многих аспектов экзистенциальных пространств с присущими им голосами как фоновой субстанции нашей социальной жизни. Поскольку мы не можем претворить эти явления в опыт, мы пытаемся вызывать их эффекты с тех субъективных точек зрения, которые соответствуют нашему столкновению с ними в жизни, – иными словами, мы пытаемся вызывать их как переживания. Чтобы пояснить это, я рассмотрю эффекты экзистенциальных пространств и голосов на трех разных уровнях: при каких условиях они бывают нам приятны; в нескольких мини-рассказах о процессах изменения и об их соотношении с экзистенциальными пространствами; а также при помощи практического разграничения разных типов и функций экзистенциальных пространств с их голосами.

Когда мы чувствуем себя хорошо в экзистенциальных пространствах как непрестанно меняющейся, неинституционализированной субстанции наших взаимодействий? Хорошо нам в них бывает постольку, поскольку мы их не замечаем, – таков первый, слегка парадоксальный ответ на этот вопрос. Подобно тому как органы нашего тела становятся объектами внимания лишь тогда, когда их функции нарушаются и боль придает им статус интенциональных объектов, так и естественная приятная плавность характерна для тех взаимодействий и экзистенциальных пространств, о которых нам не нужно задумываться. Стоит нам, однако, заметить, что человек, с которыми мы контактируем, пытается изменить ход взаимодействия, как мы либо реагируем негативно, либо можем и вовсе прекратить эти отношения. Зачем нам участие в процессе, не ориентированном на какую-либо цель, если процесс этот требует трудоемкого исправления и изменения? Такая реакция отличается от характерной для более формальных социальных пространств, где инициативы по изменению структур, основанных на консенсусе между участниками, встречаются весьма часто и направлены на поддержание или максимизацию их функций.

Позитивный тон, нередко ощущаемый нами в экзистенциальных пространствах с их голосами, напоминает вибрации исправно работающего двигателя. Нам не нужно ничего с ними делать, и мы не беспокоимся о том, как они будут функционировать в ближайшем будущем. Довольно часто подобные впечатления приятного потока оказываются следствием некоего ритма, который производится голосами и объединяет их без целенаправленных вмешательств. Ритмом мы называем любое практическое решение проблемы обретения формы темпоральными объектами (time objects) в собственном смысле, например взаимодействиями между голосами. Сама эта проблема, существующая между темпоральными объектами и формами, связана с тем элементарным различием, что первые (темпоральные объекты) пребывают в постоянном изменении, тогда как последние (формы) рассматриваются как устойчивые отношения между явлениями и окружающей средой.

Как же в таком случае взаимодействия между разными голосами, как темпоральными объектами, могут обретать форму? Это происходит, как только у нас появляется ожидание (или даже стремление), чтобы их соотношение было продуктивным в смысле выдвижения на первый план новых качественных состояний или новых движений, которые не были присущи этим голосам до начала взаимодействия. Альтернатива таким продуктивным отношениям – взаимодействия, в своем непрерывном взаимообмене регулярно возвращающиеся к последовательностям модификаций, через которые они уже проходили ранее. Если такое случается, например во взаимодействии между голосами, повторение заменяет собой форму как неподвижную стабильность, которую темпоральные объекты сами по себе поддерживать не могут. Ничто иное не заменяет собой принцип ритма.

Но ритмы не только устраняют потенциальное беспокойство по поводу продуктивного развития взаимодействий: они также снижают напряжение ума, или сознания, среди участников. По-видимому, такое пониженное напряжение среди людей, использующих свои голоса в соответствии с ритмическими шаблонами, позволяет воображению выдвинуться на авансцену понятийного мышления с его высоким умственным напряжением: сдвиг, который еще больше обосновывает сродство между экзистенциальными пространствами как тканью жизни и воображением как неконцептуальным пластом разума. Таким образом, экзистенциальные пространства выступают источником воображения, равно как и настроений, в гораздо большей степени, чем формальные социальные пространства и практические мыслительные усилия. С другой стороны, ритмы и их потоки воображения никогда не возникнут, пока мы будем пытаться их вызвать или даже создать.

*

Как же мы проживаем эту преимущественно зыбкую непрерывность и бесконечную изменчивость экзистенциальных пространств? Как я уже сказал, нередко эта непрерывность означает повторяемость. Каждое буднее утро я около половины восьмого, что обычно делает меня первым посетителем, прихожу в расположенное перед библиотекой Стэнфордского университета кафе «Купа», где всегда заказываю большую порцию капучино и несколько банок минеральной воды. В такую рань работают лишь несколько сотрудников, и с каждым из них я разделяю повторяющийся шаблон интонационно-голосового обмена. Свои реплики мы произносим приветливо, а диапазон вариаций невелик. Какой-либо особый акцент в наших высказываниях, неожиданно мрачная или ликующая нотка, или нечто отличное от обычного «хорошо» в ответ на неизменное «как дела?», обязывали бы к нефункциональным речевым актам, которые нам нечем заполнить и для которых у нас нет времени. Поэтому мы всегда держимся на одном и том же расстоянии друг от друга по разные стороны стойки кафе «Купа», демонстрируем те же улыбки, а после недолгого ожидания я отношу свой капучино и пять банок минеральной воды к столику, за который всегда сажусь. В те редкие дни, когда кто-нибудь из сотрудников вызывается донести кофе или воду до моего столика, мы переживаем краткий момент дисбаланса в наших отношениях из‑за расширения нашего обычного экзистенциального пространства, дисбаланса, который требует извинений