Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Постоянные посетители чувствуют себя так, словно пришли в гости к старинному другу. Добрый вечер, фрау доктор, как здоровье Дейзи, не кашляет ли, мои поздравления с днем ангела герру мужу. И пусть фрау доктор — всего лишь домохозяйка, а Дейзи — престарелый пудель, почти никто из родственников не способен окружить венца такой заботой, как Герр Обер. Он принесет любимую газету, составит компанию и без слов поймет, какого кофе вам хочется сегодня.

К нему и привыкают, как к члену семьи.

Так в старинном кафе недалеко от насильно забранной в каменные берега Вены — мраморные столики кайзеровского времени, отполированные пальцами тысяч предков ручки деревянных рамок для газет, касса с латунными грибами кнопок и непременные задние комнаты для шахматных турниров — властвовал Пингвин. Оттого что всегда — во фраке, оттого что глыба внушительного венского черного юмора. Имени у него не было. Он не болел, не хандрил, не уезжал в отпуск и был неотделим от кафе, будто превратившись в одну из старинных резных колонн. Заказывая чашечку кофе, все заранее радовались знаменитому «Да-да-а!», где первое «да» вопросительно ползло вверх, а второе — вальяжным и чуть презрительным рокотом обваливалось вниз. Когда однажды Пингвина не оказалось в кафе, окончательность стала такой очевидной, не допускающей других трактовок, а пустота — сиротской.

^{Витрина с пирожными в венском кафе}

А на курсах английского, которые я когда-то посещала в Вене, однажды в класс вплыл Хайнц — осанка аристократа, сочный бархатный баритон старого актера — Герр Обер, выброшенный системой на обочину жизни. Системой, которой в кафе нужны не личности, а кредитоспособные туристы. Уехав на год в Германию — за женой, по любви — и вернувшись в родную Вену, он уже не нашел работы. Время аристократических официантов в возрасте прошло.

Курсы Хайнцу оплатило ведомство по трудоустройству — как безработному с многолетним стажем. На переменках он то и дело читал длинные заключения суда, прикрывая неловко рукой потертость на манжете когда-то белоснежной, сложного кроя рубашки, — последние годы тянулись бесконечной борьбой за квартиру, которую хотели отобрать в счет долгов за газ и электричество. Если б можно было снова выбирать, без горечи говорил он, он снова хотел бы работать в кафе.

Он вымирает по всему городу, Герр Обер — динозавр из эпохи старой Вены, уходящей в никуда. Оставляя только истории и анекдоты — чернила, выцветающие, стирающиеся из памяти с годами. Уходит твердой походкой, во фраке и накрахмаленной рубашке, презирая высокомерной спиной и время, и будущее, и вечность.

— Давайте определимся, — говорит Эгон, — ты хочешь в тур по хойригерам, чтобы посмотреть на разные, или просто уютно посидеть с видом на Вену и хорошо поесть?

— Уютно посидеть, — говорю я.

— Тогда пошли к Кристл, — решает Эгон так, словно эта неведомая Кристл — его двоюродная бабушка. Или тетя.

Без Эгона, коренного венца в бог знает каком поколении, выросшего на Старом Дунае, я бы сюда точно не добралась. Человека, решившего посетить в Вене знаменитые хойригеры — винные ресторанчики-погребки, где разливают вино из собственных виноградников, — сразу же в свои сети ловит раскрученный среди туристов и просто приезжих Гринцинг, и потом уже не вырвешься. А сюда, в Штаммерсдорф, — муторно добираться без машины. Но кто же сюда поедет на машине?

^{Вид на виноградники Штаммерсдорфа}

Каждую осень в Вене — Новый год. Не первого января, а в конце сентября, когда заканчивается астрономическое лето и начинает бродить молодое вино. В традиционных ресторанах на окраинах города, там, где вок и кебаб пока еще не вытеснили венскую кухню, подают дичь, а по всему городу разливают штурм.

«Мост-штурм-штаубигер-хойриге» — австрийский винный «Отче наш».

Осеннее распитие штурма — венский культ: в «Шпаре» и «Билле» холодильники заполняют пластиковые бутыли на полтора литра с мутным зельем — почти белым из зеленых сортов винограда и темно-вишневым из красных, — а на штендерах у входов в кафе и рестораны выведено мелом: «У нас есть свежий штурм!» Штурм разливают в толстостенные кружки, пьют, не чокаясь, — для недозревшего вина свой этикет — и закусывают запеченными каштанами или пряным шпеком.

Венец уже с августа ждет сезона штурма и молодого вина — это значит, что удушающая жара уступает место золотой осени. И вину, настоящей религии коренного венца.

К вину полагается домашняя кухня, старинные венские рецепты, персики с деревьев, растущих прямо на винограднике, и штрудели, испеченные так, как пекла еще бабушка. Эгон, как всякий венец, знает в еде толк — год его дробится кулинарными праздниками, зарубками, без которых жизнь не жизнь: дичь, рыбные недели, гусь святого Мартина, рождественская утка, недели под знаком свежей спаржи и клубники, нет им числа, дням, которые равны для него государственным праздникам. Меж ними надо успеть похудеть, потому что несколько порций жареного гуся даром не проходят. Худеть трудно — поэтому Эгон, вздыхая, смотрит на свой живот и рассказывает, какой буфет там, куда мы идем.

Сначала Вена перестает быть той Веной, которую знаю я. Это и не Гринцинг, залакированный до невозможности для туристов, это совершенно другой город. Ты проваливаешься в параллельный мир, и кажется, что уехал куда-то в отпуск на пару дней. Городские усадьбы, виллы начала двадцатого века, кусочек незнакомого города. Каштаны, не изуродованные вредителями, как в других районах, старинная церковь. Огромные деревянные ворота, над которыми висят пучки сосновых веток — знак, что тут разливают молодое вино; а за воротами куда-то вдаль убегают поля, под тенистыми старыми черешнями стоят простые деревянные скамьи, в старых, сломанных уже бочках буйствуют заросли душистого табака.

Зефирные фасады можно рассматривать часами — они все разные, кажется, что когда-то тут соревновались, у кого фасад будет лучше. Почта тоже совсем не из нашего времени — на окнах желтые занавески и цветы, а на табличке вместо «Постамт» значится «Простамт» («Прост!» — желают тут, чокаясь).

На черных досках — мелом венские деликатесы: и свиная нога в сметане, и кнедли с персиками, и свиные ребрышки на гриле, и жаркое. Но останавливаться некогда — потому что Эгон ведет всё дальше и дальше, по мощеным переулкам, которые карабкаются на холмы. Здесь уже совсем старинные погреба — на некоторых можно прочесть даже даты: 1791 год, к примеру. Виноградные лианы хватают тебя за ноги, над головой —