Философия как высшее удовольствие - Платон

Фил. Не хочешь ли, Протарх, вести речь вместо меня?

Прот. Конечно. Впрочем, теперь я несколько недоумеваю и прошу тебя, Сократ, – будь сам для нас пророком, чтобы мы не погрешили против этого состязателя^[58] и не сказали чего-нибудь неприличного^[59].

Сокр. Надобно послушаться, Протарх; ибо в твоем приказании нет ничего тяжелого. Я только в шутку возмутил тебя, по подражанию слову Филеба «носишься», спрашивая об уме и знании, к которому роду они относятся.

Прот. Без сомнения, Сократ.

Сокр. Между тем, однако ж, отвечать на это легко^[60]; так как все мудрецы, в существе дела носящиеся с самими собою, соглашаются в том, что ум у нас есть царь неба и земли^[61], – и, может быть, говорят хорошо; впрочем, если угодно, исследование этого рода сделаем продолжительнейшим.

Прот. Говори как хочешь; не предполагай затруднения в долготе, потому что нам не наскучишь.

Сокр. Ты хорошо сказал. Начнем же хоть следующим вопросом.

Прот. Каким?

Сокр. Скажем ли, Протарх, что все вместе, – все так называемое целое, – управляется силою неразумною, слепою и случайною, или, напротив, как говорили наши предшественники, строитель и правитель есть ум и какое-то дивное разумение?^[62]

Прот. И похожего ничего нет^[63], чудный Сократ. То, что ты теперь говоришь, мне представляется даже грехом; напротив, мысль об устрояющем все уме кажется достойною зрелища, представляемого и миром, и солнцем, и луною, и звездами, и всем круговращением; и я не иначе желал бы как говорить об этом, так и мыслить.

Сокр. А что ж, хочешь ли, и мы несколько подтвердим мнение, принятое нашими предшественниками, что дело действительно таково, и решимся не только повторять чужое без опасения, но и подвергнуться опасности быть порицаемыми, если бы человек сильный^[64] стал говорить, что все это не таково, а беспорядочно?

Прот. Почему же мне не хотеть?

Сокр. Хорошо; прими же в соображение дальнейшее наше рассуждение об этом.

Прот. Говори.

Сокр. Что касается до природы тел всех животных, то в составе их мы видим и огонь, и воду, и воздух, и, будто обуреваемые мореплаватели, видим, как говорится, землю^[65].

Прот. И очень. Ведь и в самом деле обуреваемся недоумениями в настоящих своих рассуждениях.

Сокр. Пусть так; но в рассуждении каждой находящейся в нас стихии заметь следующее.

Прот. Что такое?

Сокр. Что каждая из них в нас мала, ничтожна, нигде и никак не обособлена и составляет неважную силу природы. Взяв же в пример одно, то самое мысли и обо всем; например, есть в нас, вероятно, огонь, – есть он и во всем.

Прот. Как же.

Сокр. Но в нас он – нечто малое, слабое и ничтожное, а во всем – удивителен и по множеству, и по красоте, и по всякой свойственной огню силе.

Прот. Ты говоришь очень справедливо.

Сокр. Что же? От этого ли – от нашего огня и происходит, и питается, и управляется огонь всего, или, напротив, и мой огонь, и твой, и огонь иных животных все это имеет^[66] от того (всеобщего)?

Прот. Ты предлагаешь такой вопрос, который не сто́ит и ответа.

Сокр. Правильно. То же скажешь ты, думаю, и о земле, которая находится здесь – в животных и которая есть во всем; да то же будешь отвечать и о всем другом, о чем я спрашивал немного прежде.

Прот. Но кто, отвечая иначе, показался бы человеком здравомыслящим?

Сокр. Может быть, никто. Но смотри, что следует далее. Ведь все, о чем сейчас было сказано, мы назвали телом не под условием ли соединения этого в одно?

Прот. Как же.

Сокр. Так это же прими и касательно того, что́ называем мы миром; потому что и он таким только образом может быть телом, если те же самые стихии в нем соединены в одно.

Прот. Ты говоришь весьма правильно.

Сокр. Итак, от этого ли тела вполне питается наше тело, или от нашего это и питается, и заимствуется, и имеет все те стихии, о которых мы сейчас только говорили?

Прот. Это, Сократ, уже другой вопрос, не стоящий ответа.

Сокр. Но что? Сто́ит ли следующий? Как ты скажешь?

Прот. Говори, что такое.

Сокр. Не скажем ли, что в нашем теле есть душа?

Прот. Явно, что скажем.

Сокр. Откуда же, любезный Протарх, наше тело взяло ее, если телу всего не пришлось быть одушевленным и иметь то самое, что есть в этой, – иметь даже в степени гораздо превосходнейшей?^[67]

Прот. Явно, что неоткуда более, Сократ.

Сокр. Ведь мы не подумаем же, Протарх, чтобы из тех четырех родов – предела, беспредельного, общего^[68] и рода причины, это присущее во всем четвертое, сообщающее нашим стихиям душу, поддерживающее в теле отправления, врачующее его, когда оно слабеет, и все во всем слагающее и исцеляющее, – чтобы это четвертое не называлось всею и всяческою мудростью; и тогда как то же самое есть в целом небе и по великим его частям, тогда как там, кроме сего, все прекрасно и чисто, чтобы не устроило оно и среди неба природу вещей прекраснейших и драгоценнейших^[69].

Прот. Это-то было бы крайне несообразно.

Сокр. Если же не подумаем этого, то, сообразуясь с прежним положением, лучше скажем, что во всем есть, как говорили мы много раз, неизмеримое беспредельное и достаточный предел, и что некоторая немаловажная причина в этом, устрояющая и упорядочивающая годы, годовые времена и месяцы, весьма справедливо может быть названа мудростию и умом.

Прот. Конечно, весьма справедливо.

Сокр. Впрочем, мудрость и ум не получаются без души.

Прот. Разумеется, нет.

Сокр. И не скажешь ли ты, что в природе Зевса^[70], по силе причины, живет царская душа и царский ум, а в других (богах) другие совершенства, какие кому из них угодно себе приписывать?

Прот. И очень.

Сокр. Да и не думай, Протарх, что мы сказали это слово попусту: оно помогало тем^[71], которые некогда утверждали, что правитель всего всегда есть ум.

Прот. Конечно, так.

Сокр. Оно же дает ответ и на мой-то вопрос, что ум – родня^[72] причине всего, принадлежащей к числу четырех родов, из которых был у нас один этот. Так вот ты и имеешь уже наш ответ.

Прот. И весьма удовлетворительный; хотя ты как будто подкрался со своим ответом.

Сокр. Шутка, Протарх, иногда бывает отдыхом после дела серьезного.

Прот. Прекрасно сказано.

Сокр. Итак ум-то, друг мой, к какому бы роду он ни