Философия как высшее удовольствие - Платон
Сокр. Какой способ разумеешь ты?
Прот. Способ поставлять нас в затруднение и спрашивать о том, на что в настоящую минуту мы не можем дать тебе удовлетворительного ответа. Пусть мы не думаем, что цель нынешних рассуждений – наше затруднение; но если не по силе нам выйти из него самим, должен вывесть нас ты, потому что обещал. Итак, рассматривай это сам, – следует ли различать роды удовольствия и знания, или оставить, если ты можешь каким-нибудь другим способом и хочешь как иначе распутать теперешние наши недоумения.
Сокр. Стало быть, мне не должно ожидать ничего страшного, как скоро так говоришь ты; потому что сказанное тобою «если хочешь» избавляет меня от всякого страха в отношении к каждому положению[33]. Притом на этот раз, кажется, кто-то из богов привел мне нечто на память.
Прот. Как и что?
Сокр. Давно уже, не знаю теперь, во сне или наяву, слышал я одно слово об удовольствии и разумности: что ни то, ни другое из них не есть добро, но что добро есть иное – третье, отличное от них и лучшее, чем оба они. И вот, если это откроется нам теперь ясно, то удовольствие расстанется с победою; потому что добро тогда уже не будет тожественно ему. Или как?
Прот. Так.
Сокр. И тогда-то уже, по моему мнению, не нужно будет нам различать роды удовольствия. Впрочем, дальнейшее исследование покажет это яснее.
Прот. Прекрасно говоришь; так и окончи.
Сокр. Но наперед представляется нечто немногое, в чем нужно еще условиться.
Прот. А что именно?
Сокр. Жребий добра[34] необходимо ли совершен, или не совершен?
Прот. Вероятно, всего совершеннее, Сократ.
Сокр. Что ж? Оно – добро довлеющее?
Прот. Как же иначе! В этом отношении оно превосходнее всего сущего.
Сокр. Так вот то-то, думаю, крайне необходимо говорить о нем, что все, знающее его, гоняется за ним и стремится к нему, желая взять его и овладеть им, и ни о чем больше не заботится, кроме того, что́ может быть совершено с добром.
Прот. Этому противоречить нельзя.
Сокр. Будем же рассматривать и обсуживать жизнь удовольствия и разумности, принимая ту и другую отдельно.
Прот. Как ты говоришь?
Сокр. Пусть ни в жизни удовольствия не будет разумности, ни в жизни разумности не будет удовольствия. Ведь если и то и это – добро, то никоторое из них не должно нуждаться в другом: а как скоро одно которое-нибудь окажется нуждающимся, то оно уже не будет у нас существенно добром.
Прот. Как быть?
Сокр. Не попробовать ли нам испытать это в тебе?
Прот. Конечно.
Сокр. Отвечай же.
Прот. Говори.
Сокр. Хотелось ли бы тебе, Протарх, провести всю жизнь, наслаждаясь величайшими удовольствиями?
Прот. Почему же не так?
Сокр. А желал ли бы ты себе еще чего-нибудь вдобавок, если бы имел это вполне?
Прот. Ничего.
Сокр. Смотри же; о способности мышления, о разумности, о расчетливости рассудка относительно вещей нужных, и обо всем, что с этим сродно, тебе, может быть, и во сне не привиделось бы[35].
Прот. Да зачем? Ведь, живя весело, я имел бы все.
Сокр. Но, живя таким образом, неужели наслаждался бы ты во всю жизнь величайшими удовольствиями?
Прот. Почему же не так?
Сокр. Не получив, однако, ни ума, ни памяти, ни знания, ни верного мнения, ты, чуждый-то всякой разумности, необходимо, кажется, не знал бы прежде всего о том, – в наслаждении ли проходит твоя жизнь, или не в наслаждении?
Прот. Необходимо.
Сокр. И таким же таки образом, не получив памяти, ты необходимо, кажется, не помнил бы, что когда-то наслаждался, равно как нисколько не воспринимал бы памятью и впечатлений настоящего удовольствия. Потом: не приобретя верного мнения, ты, в минуту наслаждения, не думал бы, что наслаждаешься; а лишившись рассудка, тебе нельзя было бы умозаключать, что и в последующее время будешь наслаждаться. Но такая жизнь была бы жизнью не человека, а моллюска[36], или тех морских животных, которых тела заключены в раковинах. Так ли это, или, вопреки этому, будем думать как иначе?
Прот. Да как же?
Сокр. Но подобная жизнь неужели сто́ит избрания?
Прот. Это рассуждение, Сократ, делает меня теперь совершенно безгласным.
Сокр. Однако ж мы не должны еще ослабевать; рассмотрим-ка жизнь в соединении с умом.
Прот. Какую жизнь разумеешь ты?
Сокр. Если бы кто из нас захотел опять жить, получив и способность мышления, и ум, и знание, и всякую память обо всем, – а в удовольствии не имел участия нисколько[37], равно как и в скорби, но оставался бы нечувствительным ко всему такому.
Прот. Ни та, ни эта жизнь, Сократ, не представляется мне стоящей избрания; да не представится, думаю, и никому другому.
Сокр. А что, как бы та и эта вместе, Протарх, – жизнь общая, смешанная из обеих?
Прот. Разумеешь, из удовольствия и ума, со способностью мышления?
Сокр. Да, такую разумею я жизнь.
Прот. Эту-то изберет, вероятно, всякий прежде, чем которую-нибудь из тех; тут-то не выйдет, что один изберет, а другой нет.
Сокр. Так понимаем ли мы, что́ вытекает теперь у нас из настоящих рассуждений?
Прот. Конечно; теперь представляются три жизни, и из двух между ними никоторая не достаточна и не может быть избрана никем ни из людей, ни из животных.
Сокр. Но из этого-то, может быть, не явно ли уже, что никоторая из них не есть добро? Ведь иначе она была бы достаточна и совершенна и служила бы предметом избрания для всех животных и растений, которым можно было бы жить таким образом всегда. А кто из нас избирал бы другое, тот нехотя поступал бы, – либо по незнанию, либо по какой-нибудь бедственной необходимости.
Прот. Видно, что так.
Сокр. Стало быть, теперь, по моему мнению, довольно сказано, что Филебовой богини не должно почитать тожественною с добром.
Фил. Да и твой ум, Сократ, – не добро, ибо подлежит тому же обвинению.
Сокр. Мой-то – может быть, Филеб; потому что этот-то, думаю, не истинный и вместе не божественный[38], а как бы иной. Я не домогаюсь победных знаков в пользу ума, действующего в общей жизни[39]; надобно смотреть и исследовать, с чем должны мы иметь дело, поставляя его на втором месте. Может быть, ища причины этой общей жизни, один из нас стал бы причиною ее признавать ум, другой – удовольствие; и хотя таким образом никоторая из этих обеих не была бы добро, однако ж тем не менее