Философия как высшее удовольствие - Платон
Сокр. Что ты говоришь? Ведь мы, должно быть, возбуждаем рассуждение очень немаловажное.
Прот. Правда.
Сокр. А если, сын того мужа[90], понадобится рассмотреть, идет ли это к сказанному прежде?
Прот. Может быть, и понадобится.
Сокр. Так нам следует распрощаться и с другими длиннотами[91], как будто бы все, что нами ни говорилось, к делу не относится.
Прот. Правильно.
Сокр. Скажи же мне: ведь меня-то постоянно удивляют недоумения касательно того же самого, что сейчас предложили мы.
Прот. Что хочешь ты сказать?
Сокр. Так из удовольствий не бывают одни истинными, а другие ложными?
Прот. Как бывать?
Сокр. Значит, ни наяву, ни во сне[92], ни в неистовстве, ни в помешательстве, не будет, говоришь ты, никого, кому казалось бы, что он радуется, а на самом деле отнюдь не радовался, или кому казалось бы, что он скорбит, а на самом деле не скорбел.
Прот. Все мы полагаем, Сократ, что это так.
Сокр. И правильно? Или нужно исследовать, правильно ли говорится это или нет?
Прот. Я полагал бы, что нужно исследовать.
Сокр. Определим еще яснее[93] то, что недавно говорено было об удовольствии и мнении. Иметь мнение, вероятно, значит ведь у нас что-нибудь?
Прот. Да.
Сокр. И испытывать удовольствие?
Прот. Да.
Сокр. Не без значения также и мнимое?
Прот. Как же иначе?
Сокр. Равно как и предмет, от которого испытывающий удовольствие испытывает его?
Прот. Уж конечно.
Сокр. Так имеющий мнение, – правильно ли или неправильно мнит он, – этого самого «мнить», собственно, никогда не теряет.
Прот. Как терять?
Сокр. Равным образом и испытывание удовольствия: правильно ли кто испытывает его или неправильно, самое это «испытывать удовольствие», явно, что никогда не теряется.
Прот. Да, и это так.
Сокр. Каким же образом мнение обыкновенно бывает у нас ложным и истинным, а дело удовольствия – только истинным, если мнить и радоваться, в самом деле, одинаково свойственно тому и другому?
Прот. Надобно исследовать.
Сокр. То ли, говоришь, надобно исследовать, что мнению прирождены ложь и истина, и оттого вышло не только мнение, но мнение, в ту или другую сторону качественное?
Прот. Да.
Сокр. И кроме того, надобно еще согласиться нам вот в чем: правда ли, что тогда как все другое непременно имеет у нас качества, только удовольствие и скорбь есть то, что́ есть, качеств же не имеют никаких?
Прот. Явно.
Сокр. Между тем то-то не трудно заметить, что в них есть и качества; ибо мы давно уже говорили, что то и другое – скорби и удовольствия – бывают и велики, и малы, и сильны.
Прот. Без сомнения.
Сокр. А когда к которому-нибудь из них, Протарх, привьется еще и нравственно худое, мы ведь скажем, что таким образом мнение стало худым и удовольствие стало худым.
Прот. Как же иначе, Сократ?
Сокр. Что ж, если к которому-нибудь из них привьется правильность, или противное правильности? Не назовем ли мы, думаю, мнения правильным, как скоро в нем есть правильность, – тоже и удовольствия?
Прот. Необходимо.
Сокр. Не следует ли также согласиться, что когда мнимое бывает погрешительно, погрешающее-то тогда мнение будет неправильным и неправильно мнящим?
Прот. Как же.
Сокр. И опять: что́, если видим погрешность в скорби или в удовольствии, относительно того, о чем бывает скорбь или противное ей, – назовем ли ее правильною, доброю или которым-нибудь из имен хороших?
Прот. Но, как скоро удовольствие-то погрешает, это невозможно.
Сокр. Притом видно ведь, что удовольствие часто сопровождается у нас не правильным, а ложным мнением.
Прот. Как не сопровождаться. Но мнение-то, Сократ, мы и тогда в этом отношении называли ложным; а самого удовольствия никто и никогда не называл таким.
Сокр. Ты, Протарх, ревностно защищаешь теперь дело удовольствия.
Прот. Совсем нет; я говорю, что́ слышу.
Сокр. Но все ли равно для нас, друг мой, – с правильным мнением и знанием часто в каждом из нас соединяется удовольствие или с ложью и незнанием?
Прот. По-видимому, тут, конечно, не мало разницы.
Сокр. Так перейдем же к рассмотрению разницы между этим.
Прот. Направляй речь, к чему тебе кажется.
Сокр. Направляю сюда.
Прот. Куда?
Сокр. Мнение, сказали мы, бывает у нас ложное, бывает и истинное?
Прот. Так.
Сокр. А за ними, – разумею, за истинным и ложным мнением, – как сейчас говорили, часто следуют удовольствие и скорбь.
Прот. Конечно.
Сокр. Но не от памяти ли и чувства происходит у нас всякий раз решимость распознавать?
Прот. И очень.
Сокр. И не необходимо ли нам в этом отношении мыслить о себе так?
Прот. Как?
Сокр. Не сказал ли бы ты, что кому-нибудь, смотрящему на предмет издали не очень ясно, приходится хотеть судить о том, что́ он видит?
Прот. Сказал бы.
Сокр. После сего, не спросил ли бы он себя так?
Прот. Как?
Сокр. Что́ это стоит там у скалы, представляющееся под каким-то деревом? – Не кажется ли тебе, что этот вопрос дал бы себе кто-нибудь, смотря на такие, рисующиеся ему, образы?
Прот. Какой же иначе?
Сокр. И если бы после того он как бы в ответ себе сказал, что это – человек, то не наугад ли сказал бы?
Прот. Уж конечно.
Сокр. А подошедши потом ближе к предмету, не прибавил ли бы, что это – статуя, произведение каких-то пастухов?[94]
Прот. И очень-таки.
Сокр. Но пусть бы кто-нибудь был с ним, и, что говорил он сам в себе, пусть то самое высказывал бы этому присутствующему открытым словом; тогда, как он высказывал бы это, речь его не была ли бы тем, что прежде называли мы мнением?
Прот. Чем же иначе?
Сокр. А когда был бы он один и о том же размышлял бы сам с собою, тогда провел бы в этом иной раз и много времени.
Прот. Конечно, так.
Сокр. Что же? Относительно этих явлений представляется ли тебе то, что́ мне?
Прот. Что такое?
Сокр. Мне кажется, что наша душа походит тогда на какую-то книгу.
Прот. Как?
Сокр. Память, как скоро она приходит к тожеству с ощущениями, и находящиеся в связи с ними впечатления, кажется мне, будто записывают[95] речи в душах наших; и если таким сочетанием их записывается истина, то рождается в нас и мнение истинное, а от него и истинные речи; когда же этот писец наш записывает ложь, – выходят противные истинным.
Прот. Это мне очень нравится, и такие слова я принимаю.
Сокр. Прими же и другого художника[96], который в то же самое