Философия как высшее удовольствие - Платон
– Походит.
– Но по времени, конечно, оно не бывает ни больше себя, ни меньше, но и бывает, и есть, и было, и будет себе равновременно.
– Да, необходимо и это.
– Значит, необходимо, как видно, чтобы все, находящееся во времени-то и причастное ему, имело тот же само с собою возраст, и было как старше, так вместе и моложе себя.
– Должно быть.
– Но из таких свойств одному-то ничто не было причастно.
– Да, не было.
– Стало быть, ему не причастно и время, и оно существует не во времени.
– Конечно нет, – как требует этого, по крайней мере, ход речи.
– Что же? было, сбылось, происходило, – не кажется ли это означением причастности времени когда-то[55] бывшего?
– И очень.
– Что еще? будет, произойдет, сбудется, – не означается ли этим, что́ будет потом?
– Да.
– А словами-то есть и бывает не на настоящее ли указывается?
– Конечно, так.
– Если же одно никак и никакого не причастно времени, то оно и не сбылось никогда, и не происходило, и не было, и теперь не сбывается, не происходит и не есть, и после не произойдет, не сбудется и не будет.
– Весьма справедливо.
– А есть ли возможность приобщиться сущности[56] иначе, как по которому-нибудь из этих способов?
– Нет.
– Следовательно, одно никак не причастно сущности.
– Походит, что нет.
– Поэтому одно совсем не существует.
– Явно, что нет.
– Стало быть, оно не таково, чтобы ему быть одним: ибо тогда было бы оно уже существующим и причастным сущности. Но одно, как видно, и не одно, и не существует, если положиться на такое рассуждение.
– Должно быть.
– А что́ не существует, тому – несуществующему – может ли что принадлежать, либо как в нем, либо как его?
– Не может.
– Стало быть, для него нет ни имени, ни слова, ни какого-либо знания, ни чувства, ни мнения.
– Явно, что нет.
– Следовательно, оно и не именуется, и не высказывается, и не мнится, и не познается, и ничто из его существенностей не чувствуется[57].
– Походит, что нет.
– Итак, возможно ли, чтобы в отношении к одному это было так?
– Мне кажется, нет.
– Хочешь ли, опять сначала возвратимся к предположению, – иначе ли что-нибудь представится нам при восхождении?
– Уж конечно хочу.
– Итак, положив, что есть одно[58], нам надо, говорим, согласиться между собою, какие могут выйти для него из этого последствия. Не так ли?
– Да.
– Смотри же сначала. Если одно есть, – возможно ли ему быть, не приобщаясь сущности?
– Невозможно.
– Так она будет сущностью и одного, но не то же самое с одним; ибо иначе не была бы его сущностью, и то одно не было бы ее причастно, – но все равно было бы говорить: «одно есть», и «одно – одно». Задача же теперь не в том, что́ произойдет, если «одно – одно», а что́, если «одно есть». Так ли?
– Конечно, так.
– Поэтому словом «есть» здесь означается иное, чем словом «одно».
– Необходимо.
– Так иное ли выражается положением, что одно причастно сущности, чем то, когда кто сказал бы кратко, что одно есть?
– Конечно, не иное.
– Скажем опять: одно есть; что же выйдет из этого? Наблюдай-ка: это предположение не принимает ли необходимо одно в значении чего-то состоящего из частей?
– Как?
– Вот как: если слово «есть» принадлежит тому, что́ одно, и слово «одно» – тому, что есть, а сущность и одно – не то же, и однако ж принадлежат тому, что мы положили как сущее одно; то не необходимо ли, чтобы само одно было целым, а одно и сущее – его частями?
– Необходимо.
– Но ту и другую из этих частей назовем ли мы только частью, или часть-то надобно назвать частью целого?
– Целого.
– И целое, стало быть, есть то, что одно и имеет части.
– Конечно.
– Так что же? Та и другая из этих частей одного сущего, – одно и сущее, – отделяются ли – либо одно от части сущего, либо сущее от части одного?[59]
– Едва ли.
– Следовательно, опять та и другая из частей содержит в себе одно и сущее, и самая малая часть состоит также из двух этих частей. Таким же точно образом всегда: какая бы ни была часть, в ней непременно заключаются эти части; потому что одно непременно имеет в себе сущее, а сущее имеет одно; так что всегда необходимо выходит двойство, а единство – никогда.
– Без сомнения.
– Стало быть, одно, как сущее, не будет ли так-то беспредельно многое.
– Походит.
– Давай-ка рассмотрим еще и так[60].
– Как?
– Одно, говорим, причастно сущности, поколику оно есть?
– Да.
– По этой-то причине одно явилось многим.
– Так.
– Что же? Само одно, которое, говорим, причастно сущности, если мы возьмем его само по себе, только рассудком, без того, чего оно причастно, явится ли чисто одним, или это само будет многое?
– Я думаю, одним.
– Посмотрим-ка: не необходимо ли, чтобы другое была его сущность, и другое – само оно, если одно – не сущность, но есть одно, сделавшееся причастным сущности?
– Необходимо.
– Если же другое – сущность и другое – одно, то не оттого выходит другим одно, что одно существует, и не оттого – сущность, что сущность есть, но они взаимно отличны в силу отличного и иного[61].
– Конечно, так.
– Так что отличное не тожественно ни с одним, ни с сущностью.
– Как же.
– Что же? Если бы мы избрали из них, все равно, либо сущность и отличное, либо сущность и одно, либо одно и отличное, то в каждом избрании избираем не двоичное ли что-нибудь, к чему можно правильно приложить название оба?
– Как?
– Вот как: можно ли сказать сущность?
– Можно.
– И тотчас сказать одно.
– И это можно.
– Так называется не то ли и другое из них?
– Да.
– Что же, когда я скажу сущность и одно, – разве это не оба?
– Конечно.
– Значит, то же, когда – сущность и отличное, либо отличное и одно, и так во всех случаях, – каждый раз я говорю оба?
– Да.
– Но к чему правильно прилагается слово оба, в том возможно ли обоим-то быть, а двум нет?
– Невозможно.
– А в чем были два, есть ли какая-нибудь возможность тому или другому из них не быть одним?
– Никакой.
– Стало быть, когда они сходятся отдельно по два, то каждое отдельное будет и одно.
– Явно.
– Если же каждое из них есть одно, то, по сложении какого-либо одного с какою бы то ни было парою их, не выйдет ли всего три?
– Да.
– Но три не есть