Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Потому что после неё у вас либо будет всё, либо не останется ничего, — сказал Гольдман. — Но результат того точно будет стоить.

За много лет практики я наслушался прогнозов в таком жанре и сам их раздавал, когда владельцу надо было подписать согласие на операцию. «Либо всё, либо ничего» говорят в двух случаях: когда исхода не знают или когда знают и не хотят заранее называть цену. На незнающего Гольдман не походил.

— Давид Маркович, я врач, — сказал я. — Я привык, что мне рассказывают анамнез и только после этого просят резать. Что у вас значит «всё»? И что значит «ничего»? У меня из имущества клиника в аренде и барс на пледе. Клинику у меня уже пробовали отнять, так что хотелось бы знать, кто пробует сегодня.

— Никто у вас ничего не отнимает, — Гольдман посмотрел на часы. — Сегодня вам будут давать. Вопрос в том, правильно ли вы возьмёте. Идёмте, у нас час пятьдесят, а вы ещё не видели зал.

— Хорошо, спрошу иначе. Вам самому что с этой встречи?

— Мне удовольствие, — он широко улыбнулся. — Я люблю, когда достойные люди знакомятся за хорошим столом. Считайте это моей слабостью.

— Мы с ним уже знакомы, — сказал я.

— Вы с ним здоровались, — поправил Гольдман. — Это другое. Знакомиться вы будете сегодня.

Ответ был гладкий, зацепиться в нём было не за что. Я зашёл с третьей стороны, уже на ходу, потому что Гольдман всё-таки утянул меня за локоть вглубь дома.

— Скажите хотя бы, это про мясо или про клинику?

— И то и другое, я утром вам сказал, — отозвался он через плечо. — Михаил Алексеевич, вы хороший диагност, и сейчас вы делаете то, что делаете с пациентом, я это вижу. Со мной не выйдет. Я молчу по одной причине, если вы будете знать заранее, вы начнёте готовиться, а подготовленного человека он видит с порога. Вы мне нужны таким, какой вы есть у операционного стола. Остальное я беру на себя.

Из внутреннего кармана фартука он достал лист, сложенный вчетверо, развернул его передо мной на ходу. Лист был отпечатан на принтере. Слева шло время, справа действия, некоторые пункты Гольдман подчеркнул от руки.

— Четырнадцать ноль-ноль, машина у крыльца, — начал он. — Встречаем вдвоём. Я на полшага впереди, вы справа от меня, руку подаёте вторым. Четырнадцать ноль пять, зал.

Зал начинался за двойными дверями. Там стояли кресла вокруг низкого стола, на столе стояли бокалы и графин. Кресел было три, и расставили их так, чтобы ни одно не оказалось спиной к окну.

— Здесь мы сидим двадцать пять минут, — продолжал Гольдман. — Немного выпиваем, разговариваем ни о чём. Про турнир можно, про погоду, его ножи, он привозит свои. Разговор веду я. Вы его поддерживаете, киваете, отвечаете, когда к вам обращаются. И вот тут главное, Михаил Алексеевич, я вас очень прошу. Только не говорите с ним о делах. Про его дела молчите, про свои тоже.

— О каких делах я могу с ним говорить, если я о них не знаю?

— Вот и прекрасно, вот и не говорите, — обрадовался он. — Четырнадцать тридцать, кухня. Готовим втроём. Вы с ним работаете, я мешаю обоим, это у меня получается естественно. Пятнадцать сорок, стол. За обедом всё и случится.

— Что случится? — спросил я.

— Обед, — сказал Гольдман.

От дверей он показал кухню. Я успел заметить плиту на восемь конфорок и остров посередине, за которым поместилась бы моя первая смотровая вместе с раковиной.

— Теперь инструкции, — Гольдман сложил лист. — Их немного. Первым ничего не предлагайте. Если он спросит про клинику, отвечайте коротко и без цифр. Про деньги вообще не шутите, ни про свои, ни про чужие, он этого юмора не понимает. Если вам покажется, что сейчас самое время сказать что-нибудь умное, сосчитайте до пяти и не говорите. И телефон.

— Что телефон? — спросил я.

— Телефон вы сейчас отдадите Вадиму, он положит его в гардеробной вместе с вашей курткой. За столом у этого человека телефонов не бывает. Он один раз встал и уехал с ужина, потому что у соседа звякнуло в кармане.

— У меня клиника работает без главврача, — возразил я. — Там сегодня полная запись, мне могут позвонить.

— У вас на смене два врача и Любовь Степановна, — сказал он. — Если у них загорится, они вызовут пожарных. Вы им до вечера ничем не поможете, даже если будете смотреть на экран каждые пять минут. Отдавайте.

Спорить я мог, но выигрыш в этом споре стоил бы мне всего остального дня. Я выключил звук и отдал телефон человеку в костюме, тому самому, что открывал мне дверь.

— Давид Маркович, — сказал я. — Вы хоть понимаете, как это выглядит?

— Это выглядит так, что один из нас волнуется, и это не вы, — признал он. — Потерпите меня сегодня. Ещё раз, от двери.

Мы прошли маршрут от крыльца до зала и от зала до кухни. Гольдман шёл на полшага впереди, сверялся с листом и дважды поправил меня, когда я оказывался слева. Прислуга расступалась перед нами к стенам, и по лицам было видно, что этот проход они сегодня наблюдают уже не в первый раз.

У дверей кухни он остановился и повернулся ко мне.

— Поняли? — спросил он.

— Понял, — ответил я.

Машина подошла к крыльцу ровно в два, тёмная и без единого опознавательного знака. К этому времени Гольдман дважды успел снять фартук. Вадима он трижды посылал к воротам посмотреть, не едут ли, а у девушки со скатертями дважды уточнил, стоит ли в зале лёд. Рукава рубашки он раскатал, застегнул манжеты, подумал и закатал снова.

Таким я его ещё не видел. При мне этот человек одним звонком разворачивал чужую проверку, и пульс у него при этом, готов поручиться, не поднимался выше семидесяти. Сейчас он стоял на собственном крыльце и вытирал ладонь о брюки, чтобы подать её сухой.

Я про себя усмехнулся. Знал бы Давид Маркович, каким этого гостя видел я. Оба раза это был кабинет с опущенными жалюзи, и оба раза Сенклер не повысил голоса. Он подвинул ко мне бумагу и ждал, пока я подпишу. Всё, что полагалось сказать о последствиях, за него сказал другой человек, стоявший у двери. После такого знакомства трудно волноваться из-за того, с какой стороны от хозяина ты стоишь. Мысль я