Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский
Водитель открыл заднюю дверь. Сенклер вышел в сером пальто, без шарфа и перчаток, он первым делом оглядел фасад. Он смотрел без выражения, с заметной остановкой на том, что ему не понравилось. Чем ему не угодил дом Гольдмана, я не понял. Лепнина, по-моему, была в порядке.
— Ричард! — Гольдман пошёл навстречу на те самые полшага впереди. — Как я рад, вы не представляете. Как доехали? На набережной с утра стояли, я уже думал звонить вам, чтобы вы брали через мост.
— Давид Маркович, — сказал Сенклер и пожал ему руку.
Потом он повернулся ко мне. Руку я подал вторым, как было велено. Ладонь у него оказалась сухая, с мозолью на среднем пальце, и на левой кисти я снова увидел старый ожог, заживший грубо, без пересадки.
— Михаил, — кивнул он. — Здравствуйте.
— Добрый день, — ответил я.
— Прошу, прошу в дом, — Гольдман уже держал дверь. — Давайте в зал, я вас очень прошу, на двадцать минут, не больше. У меня там коньяк, про который я вам рассказывал в позапрошлом сезоне. Вы тогда сказали, что не верите. Сегодня проверите сами.
— Нет, — сказал Сенклер.
Он сказал это спокойно, снимая пальто.
— Посидим после, если будет о чём, — продолжил он. — Я до плиты не пью и не веду разговоров. Где у вас кухня?
— Кухня там, но позвольте, мы же собирались спокойно… — Гольдман повёл рукой в сторону зала, где за открытыми дверями были видны три кресла и графин. — Хотя бы бокал, Ричард. С дороги.
— Давид Маркович, сидеть я могу и дома, — Сенклер повернулся ко мне. — Сюда я приехал готовить Речного Мохнача. Того самого, из финала. Я неделю о нём думаю, и мне это надоело. Меню, как и обещал, я составил сам, в нём один пункт. Вы покажете мне всё, что с ним делали, по порядку, и ничего не пропустите.
Следом за ним водитель внёс в холл плоский ящик-холодильник на защёлках и поставил у стены.
— Покажу, — сказал я. — Там немного.
— Посмотрим, — ответил Сенклер. — Вы дома готовите?
— Дома у меня готовит повар, с характером, — честно сказал я. — Меня к плите подпускают по праздникам и под надзором. Я в основном ем и хвалю, у меня это хорошо получается.
— Тогда откуда мохнач? — спросил он.
— От анатомии, — сказал я. — Я сорок минут смотрел на срез и думал, как бы я это шил. Потом сообразил, что шить не надо, надо наоборот.
Он выслушал это без улыбки, но кивнул.
Гольдман стоял между нами с листом в руке. Лист он так и не развернул. Четырнадцать ноль пять на его часах уже миновало, и двадцать пять минут разговора ни о чём только что отменили, вместе с коньяком из позапрошлого сезона. Лицо у него на короткое время изменилось. Я видел, как он это проглотил. Он сложил лист ещё раз пополам, убрал в карман брюк, и на лицо вернулась улыбка, почти такая же широкая, как на турнире.
— Что ж, — сказал Гольдман. — Прошу на кухню.
* * *
В субботу Паскаль заступил на пост в восемь пятьдесят, за десять минут до открытия. Комендант занёс это в протокол, поскольку вслух при людях сова не разговаривает, а люди к этому часу уже были на местах.
Пост у хамелеона был подвижный. Он лежал на потолке над стойкой, взяв цвет побелки вместе с жёлтым пятном от прошлогодней протечки, и перебирался следом за Смолиной, из приёмной в первую смотровую, оттуда в коридор и обратно. Ходил он по потолку медленно, переставляя по одной лапе, и дважды за утро прошёл прямо над головой Любови Степановны. Она оба раза подняла глаза, ничего не увидела и на всякий случай помолилась местным богам в монитор.
Феликс сидел на жерди в приёмной и был обычной совой. Обычная моргает раз в полминуты, поворачивает голову на хлопок двери и ничего не думает о клиентах. Последний пункт давался коменданту тяжелее всего. В десять двадцать женщина в шубе сообщила очереди, что её шпиц не переносит слова «нельзя», и комендант составил по этому поводу речь на четыре минуты. Речь осталась в нём. Он моргнул и отвернулся к окну.
В одиннадцать пришёл хорёк.
Принёс его тот же молодой человек в дорогой куртке, Паскаль отметил перемену, неделю назад он нёс переноску одной рукой на отлёте, а сегодня держал обеими и прижимал к животу.
Смолина приняла их в смотровой. Паскаль устроился над лампой и приготовился наблюдать.
Подозрительного не было. Она вымыла руки по локоть, дала зверю обнюхать пальцы. Шов осмотрела под лампой, прошла его подушечкой пальца от первого узла до седьмого и надавила по краям. Хорёк терпел, потом ему надоело, он вывернулся и полез к ней в рукав.
— Сидеть, — сказала Смолина и вернула его на клеёнку. — Задние лапы он даёт ровно?
— Даёт, — заторопился хозяин. — Он по клетке ходит нормально, только я ему полку убрал, как вы говорили. Ну, как доктор говорил. Он первые три дня злился и спал в миске.
— В миске можно, — сказала она. — Прыгал?
— Один раз с дивана, я не уследил. Сантиметров сорок. Я потом весь вечер на него смотрел, вроде ничего.
Смолина ещё раз, уже медленнее, прошла пальцами по пояснице зверя. Хорёк воспользовался паузой и вцепился зубами в завязку её халата.
— Диван закройте или зверя на диван не пускайте, — сказала она. — Ему ещё неделю нельзя. Кольца?
— Выбросил, все пять.
Она поставила хорька на задние лапы, молоточком с обеих сторон проверила рефлексы, провела ладонью вдоль хребта, задержавшись над местом операции. Лицо у неё при этом было такое же, с каким она читает карту. Потом она села и записала всё в шесть коротких пунктов, назначила снятие швов на среду.
Хамелеон над лампой зевнул. За двадцать минут старший врач обошлась без единого лишнего движения и без единой ошибки, смотреть на это было скучно. Он стал думать про эклер. Эклер полагался ему в понедельник, а поклялся он именно им, и если сегодняшняя разведка чем-нибудь нарушит условия коменданта, понедельник наступит без эклера. Эта мысль помогала ему лежать смирно.
Дальше пошла обычная суббота. Денисов принимал кошку с мутным глазом, потом терьера на прививку. Ксюша пронесла по коридору стопку пелёнок и уронила верхнюю половину у двери стационара. Саня поднял пелёнки раньше, чем она успела нагнуться, оба сделали вид, что ничего не произошло.
В перерыве Смолина ела бутерброд у окна в ординаторской. Телефон лежал рядом с