Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Ладно сделали, — говорит. И сразу, без перехода: — С Коршем худо.

— Что там?

Кира открывает рот и тут же закрывает, так ничего и не сказав. Оглядывается на Корша.

— Стрела что-то порвала внутри, — говорит она наконец. — Вижу, где тёмное. Тёмное густо, и течёт внутрь, не наружу. Потяну — сильнее порву. Там стенка… одна стенка порвана, не все. Будто мешок какой проткнули, а насквозь не прошла.

Она показывает рукой — ладонью, свёрнутой в трубку.

— Вот так. Трубка. Одну стенку продрала.

Трубка. Мешок, стенка, внутрь, а не наружу. Справа, ниже рёбер.

Кишка. Стрела пробила кишку, и что внутри неё — сейчас потихоньку уходит в живот. На Земле с таким везут в больницу и оперируют в первые часы, потому что иначе через сутки начнётся воспаление, а через двое — всё. Здесь больницы нет. Здесь есть Кира, которая видит тёмное, но не знает слова «кишка».

Она не знает, насколько это плохо. Я знаю.

— Кира, — говорю. — А амулеты?

Она смотрит на меня, и в первый раз с того момента, как я очнулся, в лице у неё что-то ломается.

— Камней нет, — говорит она. — Дёма забрал. Ещё там, в Печищах. С тех пор сам на шее носил, говорил бабам цацки подарит.

* * *

Лежу и смотрю в небо. Камней нет. Дёма унёс.

И тут в голове всплывает — рывком, как всплывает забытая вещь, когда перестаёшь её искать. Мелкий. Там, в бою, пока я лежал с рукой в кулаке и видел только Корша с Дёмой. Мелкий висит у Дёмы на спине, рвёт ему зубами ухо. Потом пальцы на шнурке. Рывок, второй. Связка тёмных камешков в кулаке. И он уходит кувырком в подлесок.

— Кира, — говорю. — Камни здесь.

Она смотрит, не понимая.

— Мелкий. Ушак. Сорвал у Дёмы с шеи, я видел. Утащил в папоротник. Его стрелой зацепило, у самых кустов. Он там.

Кира оборачивается, смотрит на стену папоротника за спиной — высокого, по пояс, сплошного, до самой топи.

Корш слышит. Я вижу, как у него дёргаются веки. Потом он открывает глаза, мутные, и пытается повернуть голову. Не получается. Тогда он набирает воздуха — коротко, мелко, сколько может — и зовёт. Голос у него хриплый, ломаный, вдвое тише, чем нужно, чтобы кто-то услышал:

— Ушак…

Никто не отвечает. Лом на краю оборачивается, смотрит на Корша, потом на папоротник. Стрелу с тетивы не снимает.

— Ушак! — Корш кашляет, и лицо у него перекашивает от боли. — Выходи. Слышишь?

Долго ничего. Потом папоротник шевелится — метрах в двадцати, в стороне от того места, где я его в последний раз видел. Раздвигается. И выходит Ушак.

Он хромает на левую ногу. Из бедра, сзади, торчит обломок стрелы — короткий, по-видимому, обломал сам. Штанина мокрая, тёмная до колена. Лицо белое, в разводах грязи, губы искусаны. В руке — связка. Тёмные камешки на шнурке, покачиваются.

Лом разворачивается на него разом, вскидывает лук. Тетива скрипит.

— Не трожь, — говорит Корш. Тихо, но Лом слышит. Замирает. Лук не опускает, но и не тянет дальше.

Ушак останавливается. Смотрит на Лома, на стрелу, нацеленную ему в грудь, потом на Корша, долго. Губы у него дрожат.

— Живой, — говорит он.

— Живой пока, — отвечает Корш. — Отдай ей камни.

Ушак хромает мимо Лома, не глядя на лук, подходит к Кире и протягивает связку. Кира берёт её обеими руками, прижимает к груди. Секунду стоит так, закрыв глаза.

Ушак не отходит. Стоит, покачиваясь, опираясь на здоровую ногу, и говорит — сбивчиво, торопливо, будто боится, что его перебьют:

— Я с ними и идти не хотел. Дёма взял. Сказал — учиться. Куда я… некуда было. В стойбище не останешься, коли Дёма сказал. А в Тёсове, там… я видел, что там было. И тут… — Он сглатывает, смотрит на Корша. — Дёма сказал — ты лёг. Там, у вас. Что тебя свои же… Что ты лёг. А ты живой был. Я как увидел — живой, с Дёмой бьёшься…

Он замолкает. Больше слов у него нет.

Корш смотрит на него снизу и ничего не отвечает. Только прикрывает глаза.

Лом медленно опускает лук. Стрелу с тетивы не снимает.

* * *

Кира разбирает связку быстро, привычно, пальцы у неё дрожат, но не путаются. Два камня. Оба после калибровки — прозрачная оболочка, внутри глянцевая чёрная сердцевина, — оба на вид одинаковые, но она различает их сразу, не глядя. Один откладывает на ладонь, второй зажимает в кулаке.

— Этот лечебный, — говорит она, отбирая один из них и показывая тот, что в кулаке. — Восстанавливающий потом, если у него это «потом» будет.

Она подходит ко мне, садится на корточки. Лицо у неё собранное, жёсткое, в глазах нет страха.

— Слушай, — говорит. — Сейчас ему кровь немного остановлю. Изнутри. Стрелу пока не трогаю, нельзя. Потом твою руку. Потом опять с ним. Долго с ним буду.

— Кира, — говорю. — восстанавливающий, его тем дай, у кого внутри не порвано. Грачу. Ему, — киваю на Ушака. — Кто цел внутри — от него быстрее поправится.

Кира внимательно, долго смотрит на меня. Потом осторожно кивает.

— А тебе? Ты вон сколько крови потерял.

— Мне нельзя. — Показываю глазами на жгут. — У меня кровь остановиться сначала должна.

Она снова кивает, уже без раздумий. Отдаёт амулет Ярине — свободной рукой, не глядя, — и говорит:

— Грачу отнеси. На шею ему повесь, пусть носит.

Ярина смотрит на палку в своих руках, потом на меня.

— Иди, — говорю. — Подержу сам.

Перехватываю палку правой рукой. Держать получается, хоть и хуже. Ярина встаёт, пошатнувшись — ноги затекли, — и идёт к Грачу.

Грач смотрит, как она подходит. Смотрит на амулет в руке. Потом наклоняет голову, молча, и даёт надеть гайтан себе на шею.

* * *

Кира возвращается к Коршу.

Садится на колени у него сбоку, так, чтобы свет падал из-за спины. Берёт лечебный амулет двумя пальцами и опускает его на живот, рядом с древком. Не кладёт — держит, в сантиметре над кожей. И начинает вести.

Ведёт она медленно,