Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

В сумерках на привале Кулак первым заметил росу. Трава по кромке покрылась каплями, и они блестели в последнем свете. Трава по кромке покрылась каплями, и они блестели на низком солнце.

— Вода, — сказал он хрипло. — Гляньте. Вода же.

Он опустился на колени у кромки, пригнул к лицу пучок травы и стал слизывать капли, жадно, торопливо, водя языком по листьям. Дуня увидела, поползла к нему. Настёна — следом.

Дёма, сидевший спиной к ним у кострища, обернулся на шорох.

— Эй! Не лизать! Не лизать, дурни!

Поздно. Кулак уже облизал весь пучок и тянулся к следующему. Настёна отдёрнулась, успев лизнуть, может, пару листьев. Дуня — больше.

Их рвало всю ночь. Кулака — до крови. Он лежал на боку у погасшего кострища, скорчившись, и каждый раз, когда его выворачивало, стонал в голос, и рана на боку открывалась снова. Дуня лежала рядом, свернувшись, и её трясло. Настёну вырвало дважды, потом она сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту.

Дёма не спал. Он сидел у ели, держа руку у уха, где присохшая трава уже почернела и стала коркой, и смотрел на них. Когда Кулак в очередной раз застонал, Дёма поднялся, подошёл и пнул его в спину, не сильно.

— Тише, — сказал он. — Не ори.

Кулак затих. Потом его вырвало снова, уже без звука.

Гнус лежал у мешка, повернувшись ко всем спиной. Плечо у него распухло, повязка съехала, и от неё шёл запах, сладковатый, тяжёлый.

* * *

На четвёртый день говорить перестали совсем.

Шли медленно, растянувшись. Первым — Дёма, всё так же держа руку у уха, с мешком на спине: утром он молча снял мешок с Гнуса и взвалил на себя, и Гнус не спорил. За Дёмой — Гнус, пошатываясь, прижимая к груди больную руку. Потом Настёна. Последними — Кулак с Дуней, опять держась друг за друга, и отставали всё больше.

Кулак к полудню начал заговариваться. Шёл, держась за Дуню, и бормотал что-то себе под нос, про какую-то бочку, про погреб, про то, что вода там холодная, аж зубы ломит. Дуня не отвечала. Один раз он остановился посреди гряды, повернулся лицом к мшарам и шагнул к кромке. Дуня дёрнула его за пояс обратно, так что оба чуть не упали, и потащила дальше.

Губы у всех потрескались, языки распухли, так что даже сглатывать было больно. Когда Настёна споткнулась и упала, она не вскрикнула — просто полежала немного лицом в траве, потом поднялась и пошла дальше. Никто не остановился её ждать, и никто не сказал ни слова.

Ближе к вечеру Дёма, шедший первым, вдруг остановился. Постоял, поворачивая голову. Потом пошёл дальше, быстрее, и остальные, хоть и не поняли, зачем, пошли быстрее за ним.

Туман впереди редел. Гряда поднималась, земля под ногами стала твёрже, трава — зеленее. А потом, откуда-то спереди и сверху, донёсся звук, которого никто из них не слышал четыре дня.

Птица. Просто птица, где-то в кронах, свистнула коротко и замолчала. Потом свистнула снова, и ей ответила другая.

Гряда кончилась. Впереди стоял лес — живой, зелёный, с подлеском, с папоротником по пояс, с мошкарой, которая сразу загудела у лица. Под ногами пошла мягкая, влажная земля, а в низине, шагах в тридцати, между корнями блестела вода.

Ручей, узкий и быстрый, по камням.

Никто ничего не сказал. Дёма бросил мешок на землю и пошёл к воде. За ним пошли все — Гнус, Настёна, Кулак, отпустивший наконец Дунино плечо, и сама Дуня на четвереньках. Легли у ручья вповалку, кто где, мужчины рядом с женщинами, и пили, опустив лица прямо в воду, захлёбываясь, отфыркиваясь, пили снова. Никто никого не отталкивал, никто не ждал своей очереди.

Кулака опять вырвало — выпил слишком много, слишком быстро. Он отполз, отдышался и пополз обратно к воде.

Дёма напился первым и сел на камень у ручья. Отнял наконец руку от уха. Присохшая трава отвалилась коркой, вместе с кровью, и под ней открылось то, что осталось от уха, — верхняя половина, рваная, с чёрной запёкшейся каймой. Дёма зачерпнул воды, плеснул на рану, поморщился.

Гнус сел рядом, тяжело, привалившись к камню спиной.

— Сиверу что скажешь? — спросил он, не поворачивая головы.

Дёма долго молчал, глядя на воду.

— Как есть скажу, Корш против своих пошел… — ответил он наконец. — да и лучник у них умелый, еще немного и меня бы подстрелил.

— И про Тура?

Дёма посмотрел на него.

— Про Тура — тот сам виноват. Так и скажу.

Он зачерпнул ещё воды, выпил из горсти, вытер рот.

Настёна сидела у ручья, чуть в стороне от всех. Она не пила больше, только держала руки в воде, в холодной, быстрой воде, и смотрела назад — туда, откуда вышли, где над грядой всё ещё висел туман, белый, неподвижный, и откуда за четыре дня не пришёл никто.

* * *

А у входа на гряду, в тот первый день, когда солнце уже перевалило за полдень, Тур открыл глаза.

Долго лежал, не двигаясь, глядя в мох перед самым лицом. Там ползал муравей, туда и обратно, по одной травинке. Потом Тур пошевелил пальцами. Рука поползла по мху, сама, наугад, наткнулась на топорище, оттолкнула его и поползла дальше.

Бурдюк лежал там же, где упал, толстый, тёплый от солнца. Тур нащупал горловину, подтянул к себе, зубами вытащил затычку. Пил лёжа, на боку, проливая на щёку и в мох, захлёбываясь и кашляя, и каждый раз, кашлянув, хватался за бок, где рубаха присохла коркой. Отдышавшись, пил снова.

Он не смотрел по сторонам. Не звал никого. Только пил, долго, пока хватало дыхания, и когда наконец опустил голову обратно в мох, пальцы у него так и остались на горловине бурдюка.

Где-то недалеко, за папоротником, кто-то стонал — глухо, в одну ноту, с долгими перерывами.

Сначала приходит боль. Не острая, как тогда, в траве, а тупая, распирающая, будто руку выше локтя залили свинцом и оставили остывать. Кто-то держит меня за руку чуть ниже плеча, обеими ладонями, и не отпускает.

Звуки возвращаются следом, по одному: треск веток, чьё-то хриплое частое дыхание рядом, птица где-то наверху. И голос, женский, сорванный:

— Долго так держать-то? Руки не чую уже…

— Хоть день держать будешь! — Это Кира, где-то в стороне, резко, почти криком.