ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Первый переход дал неглубокую чашечку. Я вынул её из матрицы, осмотрел, прогрел стенку, оставляя донце в воде, и подготовил следующую матрицу. После второго перехода стенки поднялись выше; повреждений пока не было. На третьем рычаг внезапно пошёл легче, и вдоль стенки открылась трещина.
Ушаков развёл руками:
— Самовар не гильза. На посуду такой лист идёт без нареканий.
— Вот и выясним, что ему мешает стать гильзой. — Я достал лупу и повернул повреждённую заготовку к окну.
В свежем изломе виднелись тёмные точки. Они тянулись вдоль трещины, которая прошла не там, где металл обжимали сильнее всего. Подозрение возникло сразу, но я ещё раз осмотрел другой участок, прежде чем передать лупу фабриканту.
— Видите эти вкрапления, Капитон Гаврилович? Не в вытяжке дело. В листе чужое сидит — лом в шихту клали, и с ломом пришло то, что меди тянуться не пускает.
Ушаков долго рассматривал излом.
— Лом у нас, конечно, в дело идёт. Хороший металл чего выбрасывать? Только чтоб он гильзе мешал, никто мне не говорил. Савву позовите! — крикнул он ближайшему рабочему. — Пусть наш медник посмотрит.
Савва Лукьянович пришёл из плавильного отделения. Невысокий пожилой мастер с седыми усами и почерневшими от работы руками, он поздоровался с хозяином и спокойно взял испорченную чашечку. В лупу он смотрел дольше меня, даже пальцем провёл по краю трещины.
— Ломом шихтовали. Самовару сойдёт. — Савва положил заготовку на стол.
Ушаков удивлённо посмотрел на меня.
— Вот ведь что. Савва знал, а ты по одному излому увидел. Для самоваров мы так всю жизнь делаем, кто ж предполагал, что понадобится другая работа?
— Я и лил под самовары, Капитон Гаврилович, — заметил медник. — Под гильзы мне заказа не давали.
Спорить с этим было незачем. Савва выполнял именно ту работу, за которую ему платили.
Какой должна быть гильзовая латунь, я помнил: около семи частей меди на три цинка. Но это цифра для готового металла, а не для закладки. Цинк при плавке выгорает, и сколько его уйдёт в дым, зависит от печи, от жара и от руки плавильщика. А в самоварном ломе сидело ещё то, чего на весах не увидишь: свинец, железо, всё, что попало в него за годы. Сколько класть в тигель здесь, на этой печи, мне еще предстояло выяснить.
Я показал ему льежскую гильзу:
— Сколько меди надо, чтобы латунь так тянулась, Савва Лукьянович?
— Больше. — Савва повертел гильзу в пальцах.
— Насколько больше? — Я ждал, пока он закончит осмотр.
Старик вернул образец:
— Это я знаю. А ты сам попробуй. Тогда и ты будешь знать.
Я спокойно посмотрел на Савву. Ушаков же нахмурился:
— Савва, ты хоть состав запиши. Дело казённое, не для чужой фабрики спрашивают.
— Запишешь — и всякий дурак лить будет, — возразил медник. — А всякий дурак не умеет. Потом ещё станут говорить, будто по моему слову негодную латунь сделали.
Я убрал льежскую гильзу в футляр:
— Пусть Савва Лукьянович льёт своим способом, Капитон Гаврилович. Мне рецепт его не требуется. Предлагаю сделать для нашей партии шесть небольших плавок, всякий раз отвешивая металл на ваших весах. Из каждой прокатать немного листа, а я проверю вытяжкой, что получилось.
Хозяин посмотрел на прокатный стан:
— Шесть плавок ради горсти патронов? И кто за всё платить станет?
— По наряду опытной партии. — Голутвин выступил вперёд. — Деньги казённые, расходы запишем. Ваше дело — металл, прокат и люди. Иван Тимофеевич за проверку отвечает.
— А если шесть раз порвётся? — Ушаков покосился на испорченную заготовку.
— Тогда будет видно, на каких закладках рвётся и что нужно менять дальше. — Я оставил треснувшую чашечку рядом с оснасткой. — Вслепую заказывать лист на всю партию дороже выйдет.
Капитон Гаврилович снова взял в руки льежскую гильзу, осмотрел её тонкие стенки и покрутил между пальцами.
— Для тонкой посуды такой лист тоже сгодился бы. У меня при вытяжке брака немало, а тут хоть станет ясно, от чего. — Он подозвал приказчика. — Запиши особый наряд: шесть пробных плавок с прокаткой, по весам Ивана Тимофеевича. Людей выделим из плавильной. Савву от его работы не отрывать.
Старый медник, всё ещё стоявший рядом, посмотрел на фабричные весы:
— Взвешивать сам будешь?
— Сам. И каждую закладку запишу. — Я подошёл к весам.
— Одних весов мало. — Савва посмотрел мне в лицо. — Металл и в тигле испортить можно.
— Потому и буду проверять готовый лист, — заметил я.
Медник кивнул и ушёл. Ушаков проводил его взглядом, а затем хлопнул ладонью по столу:
— Ну, давай, мастер, учи мою медь!
В четверг утром Голутвин дождался меня у мастерской. Возле ворот уже стояли сани, а купец держал в руках записную книжку.
— Обещал к четвергу найти станину? Нашёл, Иван Тимофеевич. Две на выбор. У Сазонова от разобранного пресса осталась, у братьев Лукиных — московская, почти не работавшая. Правда, за московскую вдвое дороже просят. Поедешь смотреть?
— Для этого и собирался. Только прежде денег не отдавайте, пока не проверю гнездо под винт, — кивнул я.
— После твоих разговоров про трещины я и сам платить не спешу, — заверил Голутвин, забираясь в сани.
Сперва отправились к Лукиным. Их литейный двор находился за рядом кузниц; под большим навесом стояли готовые отливки, а у стены лежали части старых станков. Лукин-старший проводил нас к массивной чугунной станине с двумя стойками и верхней перемычкой.
— Из Москвы привезли, Афанасий Петрович. Для пресса хотели приспособить, да не дошли руки. Станина почти новая. Смотрите сами: даже краска цела.
Я обошёл её и попробовал провести пальцем по обработанным поверхностям. Стойки выглядели добротно, серьёзных раковин не обнаружилось. Возле гнезда под винт, однако, тянулось едва заметное потемнение.
— Масло и мел у вас найдутся? — попросил я хозяина. — И небольшой молоток.
— Всё найдётся. Только зачем вам мел, Иван Тимофеевич?
— Проверю гнездо. — Я провёл пальцем по краю отверстия. — Здесь основное усилие придётся на чугун.
Рабочий принёс жестянку масла, ветошь, кусок мела и молоток. Я очистил край гнезда, смазал подозрительный участок и дал маслу немного постоять. Потом вытер поверхность насухо, натёр мелом и простучал стойки. Возле гнезда звук отличался от соседних мест.
Пока я осматривал верхнюю перемычку, на белом мелу проступила тонкая тёмная черта. Начиналась она у самого гнезда и шла в сторону стойки.
— Вот здесь, Афанасий Петрович, — показал я купцу. — Видите?
Голутвин наклонился. Лукин-старший тоже подошёл и посмотрел на черту.
— Это литьё так легло, — заявил хозяин. — У чугуна поверхность всякая бывает. Пресс-то ведь на ней ещё не стоял. Неужто из-за полоски хорошую